«Боли как таковой Гаап не испытывал, как и обычных эмоций. Он снова сделал несколько кругов по помещению – время, которое ничего не значило для высшего демона, могло стать решающим фактором в жизни или смерти этого дурашки-детектива...» читать далее
В этот город идёт много дорог, но никто вам не скажет, что приехал сюда просто из любопытства. Почему же? Всё просто. Этот город окутан тайнами и многовековой историей, которую каждый житель может поведать лишь шёпотом. В этом городе есть Потерянное озеро, где легко можно пропасть и самому. Что-то странное в густых лесах. Зло ходит рядом с добром. Это не простой городок в Канаде. Это Генриетта, и она вас не отпустит просто так.
HENRIETTA: ALTERA PARS
Генриетта, Британская Колумбия, Канада // октябрь-декабрь 2016.
// LUKE
ЛЮК КЛИРУОТЕР
предложения по дополнению матчасти и квестам; вопросы по ордену и гриммам; организационные вопросы и конкурсы;
// AGATHA
АГАТА ГЕЛЛХОРН
графическое наполнение форума, коды; вопросы по медиумам и демонам; партнёрство и реклама; вопросы по квестам;
// REINA
РЕЙНА БЕЙКЕР
заполнение списков; конкурсы; выдача наград и подарков; вопросы по вампирам и грейворенам;
// AMARIS
АМАРИС МЭЛФРЕЙ
общие вопросы по расам; добавление блоков в вакансии; графика, коды; вопросы по ведьмам и банши;
// GABRIEL
ГАБРИЭЛЬ МЭЛФРЕЙ
общие вопросы по расам; реклама; заполнение списков; проверка анкет; графическое оформление;
//
«Землетрясение» ~ S. Fane [28.11] // «Дом на перекрёстке» ~ C. Ritter [28.11]

Henrietta: altera pars

Объявление


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Henrietta: altera pars » beyond life and death » the devil's own luck


the devil's own luck

Сообщений 1 страница 27 из 27

1

и этот танец черен, как стая ночей. и этот танец бел, как крыло херувима
http://s0.uploads.ru/3z8Et.gifhttp://s0.uploads.ru/jlfsH.gif
the devil's own luck
Кристофер, Эдлин
8 января 2016 года, штаб Ордена, а именно кабинет Риттера.
У Кристофера есть свечка-любовь, ослиное упрямство и гора недоделанных дел.
У Эдлин есть тысяча солнц, стая сомнений и бутыль алкоголя.
Их любовь беспомощна и беспощадна - ты или танцуешь по правилам, или уходишь.
Но кто устанавливает эти правила?

[icon]http://se.uploads.ru/KVk40.png[/icon]

Отредактировано Christopher Ritter (2017-11-08 11:45:56)

+3

2

Тик-так, стрелки января.
Тик-так, крутятся колеса.
Кристофер почему-то ждал, что после их рождественского разговора с Эдлин что-то изменится. Ну вы знаете: «Изменится». С большой буквы. Черт знает, чего на что он надеялся – просто казалось, что после такой бури, которая все смела подчистую, выдула пыль и крошки из углов все будет иначе. Но мир почему-то не дрогнул, небо не упало, бумаг на его столе не стало меньше, кровавых преступлений не стало больше.
Первые несколько дней Риттер ходил молчаливый и вымотанный и с искренним удивлением ребенка строил мир вокруг себя, все щупал, все старался попробовать. Пытался понять – как так, Эдлин и правда здесь? Она ходит по этим коридорам, ужинает в этой столовой? Эти люди ее знают? И те? И эти тоже? Они видят того же самого человека? Это она смотрит на него с фотографии личного дела, это о ней мельком упоминает Кэтрин, это ее руками зашита рана на плече Бьерна?
А что мир? Мир-то точно остался прежним? Разве никто больше не чувствует того, как все вдруг изменилось, как иначе теперь стоят неизменные стены штаба, как иначе глядит и чувствует себя сам Кристофер? Он ведь нашел в себе то, чего не ожидал. Откопал то, чего не было. Осмелился встроить, впустить, завести в свою жизнь новый паззл, новую детальку, которой там раньше не было и теперь вертит ее в руках так и эдак, прикладывает то к одной стороне, то другой, ищет ей место, нюхает ее, пробудет на зуб.
Он сказал Эдлин, что его сердце у нее в руках. Он сказал сам себе, что поверит упрямому теплу свечки, которая трепетала где-то под сердцем. Это было правдой.
Но потом Кристофер добрался до своего кабинета, закрыл за собой дверь и лег прямо на пол, и уснул. Прямо так, как был. Его разбудила Оулви – сказала, что он сошел с ума и, кажется, плакал во сне. Риттер вяло отшутился, добрался как-то до дома и снова спал, спал беспробудно, просыпаясь только чтобы поесть, а затем снова отключаюсь. Снов не видел – только темноту.
Из-за этого он пропустил традиционное рождественское дежурство, но его драгоценная секретарша что-то соврала, так что ни проблем, ни подозрений не возникло.
Однако, когда пришло время проснуться – одному, в пустом доме, в захламленной комнате с задернутыми шторами – он сел в кровати и подумал: «что же мне теперь делать?».
Без злобы подумал, без страха. Свечка их отгоняла – и спасибо ей за это. Было только недоумение и любопытство – и с ними Кристофер вышел из дома, с ними пришел в штаб.
Ожидал, ну… чего-то.
Но «чего-то» не случилось – ни через день, ни через два, ни через неделю.
С Эдлин сталкивались редко – пару раз Кристофер замечал ее на общих собраниях, однажды встретил в коридоре, некоторое время регулярно сталкивался с доктором Фамой в медблоке, куда заходил, чтобы проверить и подбодрить пациентов.
Сначала он, честно говоря, сбегал, и это было, кажется, взаимно. Пусть свечка горела, пусть он не собирался отказываться от своих прощальных слов – встречаться с ней, говорить, было страшно. Поначалу Кристофер думал, что боится отказа, но потом понял, что пугает его не это. При взгляде на Эдлин к горлу подступала какая-то смутная тревога, глухая опаска и ожидание беды. Страх побитой собаки – она, может быть и не зная этого, имела над ним страшную власть. И ранить могла как никто, и сделала это однажды. Скрепя сердце, Риттер признавался себе, что и сам не был тогда образцом рыцаря, но беспомощный ужас перед человеком, которому он не мог противопоставить ничего пересиливал даже болезненную потребность ее видеть, слышать, знать о ней.
Память об их беседе, разложенная на кирпичики, которыми Кристофер жонглировал так и эдак, с упрямым упорством перебирая детали, пытаясь разгадать знаки и вновь ощутить то восхищение чудом, которое он почувствовал 25 декабря, затиралась и изнашивалась. А потом (без всякого основания, как убеждал себя Риттер) стала накладываться на такие же нечеткие воспоминания о его не-отношениях с Тайгрой, и вместе это давало блики совершенно невероятные и абсолютно пессимистичные, но при этом такие, от которых что-то внутри Кристофера перетряхивало и бросало, а ему хотелось выть.
Поэтому, уже впервые поймав себя на таких мыслях Кристофер сказал: «так, хватит». Ни Эдлин, ни Тайгра никогда не были чем-то, что он хотел бы смешивать, сравнивать или трепать таким вот образом, обсасывая воспоминания, как голодающий. Они – убеждал себя охотник – совершенно разные и похожесть только в его голове, и вместо того, чтобы наслаждаться тем, как у страха велики глаза (тайгрины – карие) ему бы следовало выбраться и посмотреть в глаза Эдлин.
В конце концов для того, чтобы не забывать, как они выглядят.
Поэтому он выбрался, стал искать якобы случайных встреч, и постепенно иллюзии стали таять, а дрогнувший было свет свечи стал ровным и ярким.
Мир не перевернулся и не изменился – понял однажды Кристофер, шутливо и громко поприветствовав спешащую по своим делам Эдлин через весь холл – небо все над головой, снег белый. И в нем даже можно жить.
Так что он и стал жить, больше ничего особенно не ожидая, не навязываясь, но и не давая о себе забыть, выбирая то ли момент, то повод, чтобы понять, в какую сторону дальше шагать. Повода Эдлин особо не давала – а может быть он чего-то не заметил, постепенно втягиваясь в рутину работы, которую подзабросил, но которая ждала его, верная и преданная, как домашняя хозяйка.

Ей он и занимается, с головой уйдя в материалы дела, разбор которого был назначен на завтра: борьба с темномагической контрабандой шла с переменным успехом, то изобилуя трупами во время захвата схронов, то проседая пленными умельцами. Сейчас в тюрьме штаба ждали решения своей судьбы трое – старик, юноша и немолодая женщина. Все трое старались свалить вину друг на друга, все трое требовали справедливости и защиты. Кто из них запустил в охотников дрянью, пустившей черные корни в плоть, раздирающей мясо было неясно, но Кристофер собирался это выяснить.
Поэтому, когда раздается стук в дверь, он даже не отвлекается от монитора – вот-вот должна вернуться Оулви с показаниями раненных. Они знакомы вот уже почти сорок лет, а она все еще стучит, прежде чем войти к нему в кабинет. Невероятная женщина.
– Входи, солнце и луна моей жизни… – невнятно откликается Кристофер, скроля фотографии схрона контрабандистов на экране и сверяясь с отчетом, который он держит в другой руке, пытаясь понять, почему осматривавшие место охотники решили, что источник заклинания находился именно в дальнем от входа углу. – Обороты Эдгара убивали меня еще во время проверки его сочинений, но сейчас это просто за гранью добра и зла! – Пылко ноет он. – Я читаю его отчет в пятый раз и у меня четкое ощущение, что, по его мнению заклинание было запущено чуть ли не с луны! – Охотник широким жестом бросает бумаги на стол и растирает переносицу пальцами, драматично возвещая, – Это ба-ардак!
После этого он разворачивается к вошедшей женщине и принимает самый несчастный вид:
– Я отказываюсь работать в таких усло… – И наконец-то понимает, кто перед ним. – О-о… – Не Оулви.
– О. – Заканчивает Кристофер, на секунду теряя все слова, и все мысли и вообще все, но быстро спохватываясь и вспоминая о приличиях.
– Эдлин! – Он вскакивает на ноги, едва не сшибая кружку с остывшим кофе, пытается пригладить волосы, но, конечно же, только вздыбливает пятерней челку. – Я очень рад тебя видеть! – Частит. – Что-то случилось? Садись, пожалуйста!
Хочется тормознуть, вдохнуть, собраться с мыслями и силами, но Кристофер немного замотан работой и много растрепан, в совершенно не-начальственной футболке с принтом каких-то мультяшек. Как и всегда, при виде Эдлин, он поначалу не может думать ни о чем толковом, сразу от всего отвлекается и не может спрятать улыбку.
Свечка под сердцем горит ровно и ярко.
[icon]http://se.uploads.ru/KVk40.png[/icon]

Отредактировано Christopher Ritter (2017-11-07 03:26:43)

+3

3

Праздники проходят как в тумане, большую часть времени Фама проводит в плену собственных мыслей. Эдлин то и дело закапывает себя так глубоко, что выпадает из разговоров с кем-нибудь из родственников или теряет нить смысла в книге, которую пытается читать для отвлечения от этих самых мыслей. Она пытается выбраться из дома, но в итоге также бездумно ходит по парку, смотрит на высушенные холодом листья под ногами, не замечая январского мороза. Эдлин знает - нужно выбираться из этого плена, но в такие моменты всегда сказать проще, чем сделать. Снова и снова она возвращается в рождественское утро, раз за разом, перебирая события того дня. Рано или поздно она сможет разложить все по полочкам, поймет, почему все закончилось так, как закончилось. Выстроит все нужные цепочки. Тогда и сможет выбраться на свободу. А пока - этот сладкий-сладкий плен собственных мыслей.
В такие моменты у нее есть одно решение - работа. Если все плохо - уходи с головой в работу. Такая тактика мало помогает в поиске решения, но вполне эффективно помогает забыть. Чтобы отвлечься, Фама берет пару дополнительных смен в больнице. Чаще бывает в Ордене. В один из тихих вечеров в штабе, Эдлин перебирает старые бумаги в их медицинском архиве. Бережно сортирует, раскладывает все по нужным папкам, печатает новые ярлыки для тех бумаг, на которых все уже выцвело. Разобравшись с архивом (после этого Кэтрин еще два дня бегает за ней с благодарностью), она ищет, что еще может расставить по местам. Ей нужно создать порядок вокруг. Словно если она упорядочит весь мир, то и ее проблемы решатся в тот же миг.
Реальность напоминает о себе, когда аккурат перед новым годом у нее оказывается заместитель Кристофера. По медицинскому вопросу, не подумайте. Они криво улыбаются друг другу, вспоминая их прошлую встречу в больнице. Такое чувство, что эта встреча была целую вечность назад. Эдлин зашивает рваную рану на его плече и ловит на себе пристальный взгляд. Он уходит быстрее, чем Фама успевает понять, к чему это было.
Удача на ее стороне. Они с Кристофером не так часто пересекаются. Но все же случается. Словно в противовес той странной удаче, что помогала им избегать друг друга раньше. Теперь же ей приходится выбирать маршрут перемещений по штабу так, чтобы минимизировать риск случайной встречи. Тем не менее они продолжают оказываться рядом: он здоровается с ней в коридоре, они встречаются на лестнице, а однажды просто молча едут в лифте.
Каждый раз Эдлин хочет что-то сказать.
Каждый раз Эдлин молчит.
Каждый раз потом ругает себя за это.
Она умеет учиться на своих ошибках и теперь знает, что разговаривать с Риттером можно только в одном случае - если у нее будет непробиваемой прочности план. Так, чтобы даже он не смог извернуть все в свою сторону. А еще нужна холодная голова. Эдлин боится, что если попытается сделать что-то слишком рано, они могут навсегда оказаться запертыми в том Рождественском холодном дне.
Обширный опыт в раскопках глубин собственной души подсказывает, что она не сможет его отпустить, просто не способна. Это не было вопросом времени, нельзя было просто затаиться и переждать. Оно теперь просто было, как факт, как закон природы, который изменить может разве что божественное вмешательство. И Фама понимала, что рано или поздно что-то произойдет.
Вечером воскресенья Эдлин снова в Ордене. Домой идти не хочется - мама решила погостить у нее еще пару недель и теперь потрошит дочь вопросами почти каждый день. Она знает, что что-то произошло, но не знает, что именно. Эдлин порывалась рассказать ей, но слова так и не сложились в предложение. Поэтому Фама выбирает провести еще несколько часов в Ордене в относительном спокойствии. В медблоке мало когда наступало затишье. Каждую свободную минуту Эдлин тратит на то, чтобы упорядочить еще хоть что-то. Рабочий день подходит к концу и Фама пытается решить, стоит ли ей снова перебрать бумаги в столе, когда за спиной появляются несколько коллег во главе с их начальницей. У всех на лицах такие улыбки, что Эдлин аж завидно.
- Мы знаем, что праздновать день рождения заранее - плохая примета, и что мы еще все соберемся, но до четверга тебя здесь не будет, так что вот... - Эдлин на мгновение теряется и не может понять, что происходит. Через пару секунд доходит - в среду у нее день рождения. Ура (нет). А в Ордене она следующие несколько дней не появится - у нее смены в городской больнице и назначено несколько операций. Кэтрин вручает ей ранний подарок от коллектива - большую открытку с добрыми пожеланиями от всех и бутылку джина. Фама смеется.
- Вы точно знаете, что мне нужно. - говорит она и благородит за подарок, поочередно обнимая всех присутствующих. После, в медблоке становится тихо - почти все расходятся по домам.
Фама ставит бутылку на стол и начинает сверлить ее взглядом. Подарок был определенно к месту. После эмоциональной мясорубки последних двух недель с непрекращающимся самокопанием и переживанием важных моментов снова и снова, Эдлин внезапно понимает - набиться будет не самой плохой идеей. Это, конечно, проблему не решит, но поможет хоть на какое-то время выбраться из тюрьмы своего собственного сознания.
Следующая мысль, появившаяся в голове, насколько дурацкая, что хочется смеяться. Пить одной - это точно шаг в сторону алкоголизма. Так почему бы не использовать возможность в своих целях? Мысли старательно намекают, чтобы Эдлин взяла подарок к главе штаба. Пора ли? Не рано? Снова торопится? Слишком опасно?
Следующие минут десять минут она тратит на то, чтобы составить список, почему это было плохой идеей. Получается очень плохо.
Один.
Они же в штабе. Здесь работа. На работе пить не принято.
Эдлин поднимается из-за стола и забирает бутылку с собой.
Два.
У нее все еще не было четкого плана действий.
Эдлин уже идет по длинному коридору в нужную сторону.
Три.
Будет странным просто вломиться к нему с таким предложением.
И вот она уже перед нужной дверью. Удача снова на ее стороне - секретарша где-то отсутствует. У Эдлин мурашки бегали по спине от одного ее взгляда. Словно та знала что-то такое об Эдлин, чего та не знала сама.
Четыре.
Бумаги в столе сами себя не разберут.
В этот момент Фама понимает - от самокопания уже тошнит. Она последние две недели только и делала, что думала, думала, думала, и не жила. Хватит, надоело. Ей нужен перерыв. Вход-выдох, она стучит в дверь. Она слышит знакомый голос, но не забирает слов. Кажется там было “войди”.
– Обороты Эдгара убивали меня еще во время проверки его сочинений, но сейчас это просто за гранью добра и зла! - что? Какой еще Эдгар? – Я читаю его отчет в пятый раз и у меня четкое ощущение, что, по его мнению заклинание было запущено чуть ли не с луны! - Эдлин понимает, что он ожидал увидеть на ее месте кого-то другого, поэтому замирает. Она умудрилась выбрать самый неподходящий момент. Вот она, такая знакомая обратная сторона удачи. Можно было бы попытаться снова убежать, но дверь за спиной уже закрывается, отрезая возможность побега. – Я отказываюсь работать в таких усло... - Кристофер наконец поднимает взгляд на нее. – О.
О нет. Это звучит не хорошо. И правда - ужасная была идея.
– Эдлин! Я очень рад тебя видеть! Что-то случилось? Садись, пожалуйста!
Она все еще топчется у порога, но на лице все же появляется слабая улыбка. Решила - так делай. Хватит думать, анализировать, планировать. Нужно просто делать.
- Хмм... Значит, люди сюда приходят только тогда, когда случается что-то ужасное? Полезно знать. На будущее. - быстро говорит она, очень медленно продвигаясь внутрь кабинета. Она бросает короткий взгляд на стол, видит лишь бумаги. Работу. Переводит взгляд на Кристофера и понимает, что застала его врасплох. Посреди дел. Эдлин останавливается от осознания того, что действительно выбрала плохой день. - Видимо, сейчас не самое лучшее время, так что я лучше пойду... - небольшой шаг назад. Нет. Не так. Почему она снова на пороге бегства?
- Хотя, нет. К черту... - тихо выдыхает она. Эдлин решает, что если это действительно плохое время, то пусть он сам ей об этом скажет. Сама она никуда не пойдет. - Я просто хотела поговорить. - она наконец продолжает движение вперед. Ставит бутылку перед Кристофером, как факт, как данность. - Что скажешь?

Отредактировано Edlyn Fama (2017-11-07 08:02:24)

+3

4

Кабинет Кристофера похож на него самого – такой же мокрый, растрепанный пес с прокушенным, нелепо заломленным ухом, топорщащейся шерстью и умным взглядом. Видно, что у пса есть мудрый, заботливый хозяин: собака в ошейнике аккуратно составленных, протертых от пыли книг, на лапе аккуратный бинт чистых, ждущих гостей кружек, стоящих на чайном столике, шерсть бумаг расчесывают и чистят, а самого пса дрессируют, приучают к порядку и чешут за ухом: «хороший, хороший мальчик».
Но, как его ни пригладь, как ни причеши, у этого породистого зверя характер дворняги, и поэтому под пузом болтаются незамеченными репьями брошенный на стул пиджак и лежащий поперек дивана меч, коготь обломан то и дело отклеивающимися уголками засаленной карты города с пометками, оставленной тут и там шерстью разбросаны телефон, бумажник, ручки, пояс, ножи, очки, перчатки и папки.
Этот пес – неэталонная порода, та самая большая собака, которая до старости щенок, и живет он в большом доме, как равный и любимый член шумной семьи – опора стариков и любимец ребятни. На подоконнике стопкой сложены одинаковые ученические тетрадки, на столе, полках, стенах фото, на которых всегда несколько человек, а иногда и вовсе толпа. Одна из нижних полок открытого шкафа занята фотоальбомами, а взгляд гостя нет-нет, да и зацепится за какую-нибудь безделушку из тех, которые дарят на праздники как знак внимания – забавные стикеры, держатели для карточек, статуэтки, ручки, кружки, фоторамки, закладки. Их мало – твердой хозяйской рукой эти блошки загнаны в тумбочки и коробки, ведь все должно быть солидно, положение обязывает. Но собачья душа не поддается ограничением, дворняжье сердце лезет в кусты и снова приносит на себе мелочи, подарочки, сердечки.
Кристофер в этой комнате не «работает», приходя и уходя, он здесь живет, не разделяя длинный список дел и отдых, заполняя кабинет всем собой, всей душой, и тем самым открывая себя нараспашку. Все тайны, которые ем еще удавалось сохранять, хранились лишь благодаря Оулви, которая с целеустремленностью воспитанной гувернантки наводила на начальство и начальский кабинет положенный марафет высокой должности и безликости. На книжных полках почти не было новой литературы – все больше талмуды, выпущенные очень малым тиражом, описывающие заклинания и методы борьбы с ними, пытки и этику Ордена, летописи и хронику. Стенами высились закрытые ящики, охраняющие тайны своего содержимого. Открыто лежало оружие – как простое, вроде пистолета, так и более экзотическое, то ли кем-то принесенное, то ли так и неубранное в хранилище.
Комната не только клерка – а словно бы немного волшебника. Не только доброго дядюшки – но и главы Ордена, борящегося с колдовством.
Большой, породистый лохматый пес с умными глазами и душой дворняги – и сейчас он танцевал на месте, поскуливая, подпрыгивая и виляя хвостом.
Потому что пришла Эдлин.
Мысль о том, что, может быть, ему бы стоило вести себя более серьёзно и менее очевидно проскользнула по самому краю сознания и исчезла незамеченной.
– Хмм... – Тянет Фама. – Значит, люди сюда приходят только тогда, когда случается что-то ужасное? Полезно знать. На будущее.
И это так похоже на нормальный, обычный разговор, на то, как они говорили целую вечность назад, что у Кристофера подхватывает сердце и он запинается и едва не сшибает свое кресло, пытаясь выйти из-за стола ей навстречу. Колесики скрипят, пиджак соскальзывает на пол, утягивая за собой стопку бумаг, которые разлетаются веером. Риттер замирает, а потом бросается их собирать – нервическая энергия бьет через край.
О, и надо же что-то ответить.
Это же диалог. В нем участвуют двое.
Пока он пытается выловить хотя бы одну внятную и приемлемую мысль из того урагана, который бушует в голове, Эдлин его опережает.
– Видимо, сейчас не самое лучшее время, – произносит она, – так что я лучше пойду...
Риттер подскакивает так, что немилосердно врезается макушкой в стол, под который залез, чтобы дотянуться до одного особенно далеко улетевшего листочка. Боль – дело привычное, но он все равно шипит от неожиданности. Внутри все болезненно сжимается.
– Что?! – Восклицает охотник вслух, выныривая из-под стола с ворохом бумаг в руках. – Нет! – Она же пришла, сама, наконец-то, она не может просто так уйти! – Отличное время! Замечательное! Расчудесное! Я совсем не занят! – Врет он, плюхая свой перепутанный ворох прямо на какую-то другую стопку, а на нее еще одну и еще из тех, что лежали на столе (Оулви его убьет), придавливая все распечатками с эссе и какими-то исчерканными работами по тактике.
Своими восклицаниями он перебивает Эдлин, о чем тут же, конечно, жалеет, а потом радуется, потому что она пересекает кабинет:
– Я просто хотела поговорить. – Широким жестом она достает запечатанную бутылку и ставит ее на стол – стекло глухо стукает о дерево. – Что скажешь?
Риттер пялится на бутылку (джин) и чувствует себя бессловестным идиотом. Ну что он может сказать, кроме:
– Да, конечно!
Ничего.
Только вот к нему постепенно возвращается способность думать, и он ей не рад – в голове начинают стучать вопросы и опасения, попытки анализировать ситуацию.
«Заткнись, а» – приказывает Кристофер самому себе и указывает в сторону небольшого дивана (сколько ночей он на нем провел) и пары кресел, стоящих чуть в стороне от входа:
– Садись, пожалуйста. Я найду рюмки. – Охотник выбирается из-за стола и сбегает к углу, который наречен кухонным, чтобы хотя бы предпринять попытку привести мысли в порядок. – Кажется, у меня есть вермут. И, возможно, сок… – Болтает он. – Или ты хочешь пить чистым?
Боже, благослови Оулви, которая забила ему полки словно на случай атомной войны.
На Эдлин Кристофер специально не смотрит – боится, что, если обернется, снова потеряет всякое соображение. Он даже не может понять, что его сбивает с толку больше – то, что они нормально разговаривают впервые с рождества или то, что она пришла, сама?
[icon]http://se.uploads.ru/KVk40.png[/icon]

+3

5

Поначалу Эдлин не верит своим глазам, не верит тому, что слышит. Не верит в то, что происходит. Ей требуется несколько секунд, чтобы перепроверить свои ощущения. Убедиться в реальности происходящего. Голова отчаянно ищет подвох. Всегда же есть какой-то подвох, правда? Все кажется слишком... Нормальным? Обычным? Таким, каким было раньше? Словно не было рождественского утра, не было попыток уничтожить друг друга. Словно не было “как же ты влюбилась в такого урода” и не было “я тебя не держу”.
Эдлин ожидала чего-то другого. Ждала новой битвы, новой атаки? В каком-то плане. Ждала враждебности? Отчасти, да. Поэтому искренняя открытость и доброжелательность выводят ее из состояния равновесия, как неожиданный удар. На мгновение ей кажется, что это все сон. Может и правда это все происходило лишь в ее голове? Сны всегда кажутся реальностью, пока ты не просыпаешься.
– Отличное время! Замечательное! Расчудесное! Я совсем не занят!
Эдлин понимает, что это неправда. У нее же были глаза и голова на плечах. Она хочет возразить и все же выбрать другое время для “дружественного визита”, но так и не может себя заставить. Она пообещала себе не думать и не анализировать, а просто делать. Если не можешь сдержать обещания самой себе, то чего ты вообще стоишь?
За те несколько секунд, которые Риттер собирает упавшие под стол бумаги, Эдлин успевает быстро обвести комнату взглядом, однако старается особо ни на чем не задерживаться. Фама умеет подмечать небольшие детали. Она даже пытается найти и ухватить какие-то небольшие ниточки информации из того, что видит вокруг, но быстро останавливает себя. Эдлин не уверена, что хочет этого. Не так быстро. Не сразу.
Нужно и правда учиться на своих ошибках. Если она для себя хоть что-то и выяснила за последние две недели так это то, что бешеная скорость, которая подхватила их в самом начале, явно сыграла против них. Все стало слишком по-настоящему слишком быстро, оттого и было так больно, когда правда всплыла на поверхность и жестоко напомнила о своем существовании. Сейчас очень хочется снова запрыгнуть в тот же вагон и нестись на той же бешеной скорости.
Но нельзя.
Иначе они приедут на ту же самую конечную станцию, а нутро подсказывает Эдлин, что еще одной такой ссоры она не переживет. Да и вообще, в этот раз хочется сделать все правильно. По порядку. Это как новое знакомство, новый шанс по-настоящему узнать друг друга.
Тише едешь, дальше будешь. Нужно учиться ждать. Ожидание - это не всегда плохо, осторожность может уберечь от ужасных ошибок. Эдлин дает себе еще одно обещание и очень надеется, что действительно сможет его сдержать. С этого момента она не будет делать шаг, пока не будет уверена, что исключила все варианты негативного развития событий. Будет двигаться осторожно. Охотников учат, что нельзя бросаться в драку пока ничего не знаешь о противнике. Драку она, конечно, не планировала, но принцип оказывается очень подходящим и к их ситуации.
– Садись, пожалуйста. Я найду рюмки. Кажется, у меня есть вермут. И, возможно, сок… Или ты хочешь пить чистым?
- На самом деле, без разницы. - коротко говорит она, оставляя выбор Кристоферу. Ей действительно было все равно. Она опустилась на одно из кресел и снова кое-как удержала себя от того, чтобы начать высматривать окружение на предмет нужных подсказок. Кажется, придется тренировать себя, как собаку. Фу, плохая, нельзя.
Общий положительный настрой Кристофера настраивает на правильный лад. Эдлин пытается расслабить напряженные мышцы спины и откидывается на спинку кресла.
- За это, - кивает она на бутылку. - Можешь сказать спасибо медблоку. Они решили сделать мне ранний подарок. А так как пить одной - дело крайне неблагодарное, то... - она не заканчивает фразу и замолкает на несколько секунд, ища нужные слова. - В общем, я решила, что это будет неплохой идеей.

+3

6

Кристофер находит бокалы слишком быстро – благодаря Оулви все в идеальном порядке, потерять что-то совершенно невозможно, посуда блестит чистыми стеклянными боками. Он достает их, замирает на секунду, а затем убирает обратно. Снова достает. Убирает. Позвякивает, выуживая зачем-то чайную пару, ищет ложки, ножик, штопор, перекладывает все это с места на место. Ему нужно больше времени – прийти в себя, ухватить понесшиеся вскачь мысли за хвост, выстроить их в ряд и заставить шагать в ногу, словно конницу на параде.
Внутри нервное тиканье каких-то часиков: ему страшно. Страшно от понимания, что больше происходящее он контролировать не хочет, да и не может. Страшно от того, что он так бессовестно, оголенно, очевидно рад. Страшно от воспоминаний о Рождестве.
Как справляться с этим страхом охотник не знает – он словно зашел в темное помещение, в котором точно что-то есть и стоит теперь, ожидая то ли атаки, то слепящей вспышки света.
– На самом деле, без разницы. – Отвечает ему Эдлин.
Риттер подавляет желание с вопросом обернуться – «без разницы» значит «без разницы». Он сомневается, что она на самом деле получит удовольствия от питья чистого джина, и поэтому ищет напитки. Вермута почти нет, зато сока полная бутыль. Рюмки убирает, чайную пару забывает на столике. Встряхивается, чтобы побороть нервичную резкость движений, в одну руку берет за высокие горлышки напитки, другой подхватывает бокалы и пересекает кабинет, чтобы выставить их на стол.
– За это, – Произносит гостья и Кристофер бросает на нее взгляд, чтобы понять, о чем она. Джин? – Можешь сказать спасибо медблоку. Они решили сделать мне ранний подарок. – Риттер моргает один раз, второй, перебирает воспоминания. Разве через три дня какой-нибудь праздник? Потом понимает – действительно. Он так и не смог удержаться от того, чтобы найти личное дело Эдлин. Пытался убедить себя, что он, как глава штаба, должен знать, кого к нему перевели, но дело было, кончено же, не в этом. Он долго размышлял позже, разглядывая официальную фотографию, пытаясь сообразить, что бы он хотел подарить и стоит ли это делать.
– А так как пить одной – продолжает доктор, – дело крайне неблагодарное, то... – Она замолкает, Кристофер не уходит и не садится, ожидая продолжения. – В общем, я решила, что это будет неплохой идеей.
– Да. – Соглашается Кристофер серьезно и просто. – Идея хорошая.
Он возвращается к кухонному уголку, находит какой-то сыр, шоколад и решает, что этого более, чем достаточно. Он выкладывает нехитрую закуску на стол и садится на диван. Сидеть спокойно за гранью возможностей, фонтан красноречия вдруг иссякает, словно кто-то перекрыл трубу, и, чтобы занять чем-нибудь руки, охотник тянется к бутыли джина, но неловко замирает на середине движения. Он поднимает на Эдлин ищущий, полный опасений взгляд и пытается угадать ее настроение, ее мысли, найти в ее лице, в ее глазах что-то, что придаст ему уверенности:
«Ты уверена?» – без слов спрашивает он, – «Ты правда разрешаешь?»
Потому что они оба могут делать вид, что Рождества не было и плавно ходить по тонкому льду над черной пропастью воспоминаний, вымерять каждый шаг.
Но оно было.
[icon]http://se.uploads.ru/KVk40.png[/icon]

+3

7

В кабинете был кто-то третий. Кто-то невидимый, но чье присутствие ощущалось так остро, что было очевидно и для Эдлин, и для Кристофера. Они оба снова и снова оглядываются на третьего присутствующего, словно ища одобрения, словно сверяя свои слова и действия с нормой, с каким-то тайным стандартом. Эдлин неуверенно чувствует себя под этим пристальным взглядом со стороны. Из-за невидимого присутствия в кабинете воздух густой, как кисель. Сложно двигаться, сложно дышать, сложно говорить.
Третий присутствующий был настолько реален для них обоих, что его можно было почти увидеть. Он темным туманом распространялся из дальнего угла комнаты, тихо полз по полу, залезал на мебель, а затем обвил собой их обоих, как змея. Эдлин взглядом наблюдает за действиями тумана, теряясь в догадках - а правда ли она это видит? Когда туман наконец тугой хваткой доползает до ее шеи, у Эдлин появляется возможность посмотреть ему в лицо.
Все сразу становится на свои места.
В лице тумана Эдлин видит свой собственный страх, свои сомнения, но больше всего в нем воспоминаний о рождественском утре. Она бросает короткий взгляд на Кристофера и понимает, что он тоже это чувствует. Они оба настолько зациклились на событиях двухнедельной давности, что они буквально висят над ними черной тучей. Что же с ней делать? Вопрос хороший. У кого бы узнать ответ.
Она ловит взгляд Риттера с заставшим немым вопросом внутри. И пусть она точно не знает вопроса, не умеет читать мысли, для нее очевидно его происхождение. Стороннее присутствие беспощадно давило на них обоих, не давая двигаться вперед. События того дня навсегда останутся тяжелым грузом. Другой вопрос - что они будут с ним делать? Дадут ли этому грузу отнять все силы или все же найдут способ его нести?
Вместе.
Эдлин едва заветно кивает. Каким бы не был вопрос, она готова посмотреть, что будет дальше. Краем глаза она замечает, что невидимый гость ненадолго теряется, словно она все же застала его врасплох. Хорошо. Его можно было победить, от него можно избавиться.
Нужно будет постараться.
А никто и не обещал, что будет легко.
Она, наконец, получает свой напиток, но не пьет, а просто крутит в руках стакан. Это не сомнения, нет. Она гадает, чем же это все закончится. Под силу ли будет им выгнать этот тяжелый темный туман из комнаты? Они же два больших и страшных охотника, не так ли? Наводящие ледяной ужас монстры были для них событием типичного вторника. Или пятницы, если не повезет. Эдлин уже не маленькая девочка и не боится таких монстров. Она боится людей и их действий.
- Я уже и не помню, когда была здесь в последний раз. - Эдлин решает перевести фокус на что-то другое. На что-то помимо своего страха и бешено колотящегося сердца. Кто знает, может это поможет им если не избавится от невидимого присутствия, то хотя бы научиться успешно его игнорировать. - Все выглядит по-другому.
Эдлин задумывается - и правда, когда она была здесь в последний раз? Четыре, пять лет назад? Когда только вернулась из Галифакса, но еще не вернулась в Генриетту.
- У прошлого начальника здесь был почти музей. - вспоминает Фама, невольно улыбаясь. Прошлый начальник штаба - старый шотландец МакГрегор, отличался своим умением расставлять вещи и людей по местам. - Что с ним стало?
Эдлин гадает о судьбе прошлого владельца кабинета и наконец отпивает из своего стакана. Ложное тело быстро распространяется внутри.
- Зато я отлично помню как оказалась здесь впервые. Такое не забывается. Думала меня тогда вышвырнут из Ордена. Зря, кстати, передумали. - Эдлин всегда становится немного страшно и одновременно смешно от того случая. Это было еще до того, как она закончила обучение. До Скверны оставалось месяца два, поэтому она сама и парочка хороших друзей решили, что они теперь взрослые и сами пойдут на охоту. Без разрешения. Что возьмут на себя дело, от которого отказались старшие, настоящие охотники. Отказались не без причин, кстати, как потом узнала троица, когда они оказались в центре такой бури, что чуть и не померли в тот же день. Побитых и израненных их буквально за шиворот притащили к начальнику на объяснения. Кто разрешил? Как вы посмели слушаться прямого указания? Решили поиграть во взрослых? Эдлин потом еще и от отца знатно досталось. Ну и дурой же она была тогда. Хотя не то чтобы сейчас все было как-то по-другому.
Краем глаза Эдлин замечает, что темный туман немного отступает назад. Не сильно, но так, что становится немного проще дышать.

+3

8

Эдлин мелко кивает, и Кристофер открывает бутылку, наливает, подумав, немного – на палец, а после разбавляет соком. Если отвлечься от напряжения между ними, от выпуклого воздуха, это даже немного странно – без лишних слов, без вопросов, без объяснений они собрались просто выпить вместе, и вот уже сидят. Даже забавно: это тот уровень понимания, на котором ничего больше не нужно и не хочется, так почему же его не покидает ощущение, что что-то не так…?
– Я уже и не помню, когда была здесь в последний раз. – Произносит Эдлин, отпивая из бокала. – Все выглядит по-другому.
Риттер окидывает взглядом кабинет, пожимает плечами. Он застал троих – Нельсона пацаненком, МакГрегора подростком и Пирса, который занял должность вскоре после его возвращения из Германии. Комната менялась, как ему казалось, неуловимо, полки, книги и артефакты переходили по наследству.
– Что с ним стало?
Что случалось с главами не-центральных штабов, когда они покидали свое кресло? Иногда – повышение. Чаще – смерть. На руководящие должности в Ордене попадали пожизненно.
– Бертрама догнало каким-то заковыристым проклятьем, мы не смогли распутать. – Честно отвечает Риттер и только потом понимает, что, может быть, ему стоило промолчать. Но слово сказано, поэтому он продолжает. – Он угас за две недели, успел передать дела. – Он оборачивается, отыскивает глазами одну из рамок на стене и указывает на нее. – МакГрегор прилетел из Берлина, когда узнал. Мы успели сделать фотографию. – Три поколения Генриетты. Снимку всего два года – с него ухмыляется лысеющий бугай-Пирс, прямо смотрит седой, затянутый в строгий костюм МакГрегор и скалится сам Кристофер. Они сняты в этом кабинете, все трое выбросили вперед кулаки, взгляды одинаково прямые – даже близкая смерть не поселила тени в лице Бертрама. А может быть, дело в том, что она отметила своей печатью каждого из них уже слишком давно, потому он и не выделяется.
– Зато я отлично помню, как оказалась здесь впервые. – Продолжает Эдлин. – Такое не забывается. Думала меня тогда вышвырнут из Ордена. Зря, кстати, передумали.
Кристофер поднимает брови с удивленной улыбкой:
– Да? И за что же? – Он делает глоток. Слабо намешал, ничего не скажешь. – Не могу припомнить ни одного случая, чтобы при мне кого-то действительно выгнали из Ордена, все больше грозились.
Можно было уйти добровольно – и тихо жить под присмотром. Можно было попытаться сбежать – но тогда тебя находили. Покинуть Орден навсегда, стереть его из своей жизни: такой способ был только один. Как глава штаба, Кристофер о нем знал. Как глава штаба, он не говорил об этом ни с кем кроме тех, кому это знание было необходимо, чтобы делать свою работу. К счастью, ему еще не приходилось принимать такие решения. К сожалению, он не стал бы ставить доллар на то, что никогда не придется.
[icon]http://se.uploads.ru/KVk40.png[/icon]

+3

9

– Бертрама догнало каким-то заковыристым проклятьем, мы не смогли распутать. - Эдлин почти давится своим напитком. Могла бы догадаться, что все закончилось смертью. Из Ордена существовало не так уж много путей наружу и самый распространенный - вперед ногами. Плохие мысли сразу же лезут в голову - а что если сидящего напротив догонит чем-нибудь таким же заковыристым? Что тогда? – МакГрегор прилетел из Берлина, когда узнал. Мы успели сделать фотографию.
Фама замечает, что темный туман немного пятится назад. Не бежит, но тихо отползает, словно говорится к новой атаке.
– Да? И за что же? Не могу припомнить ни одного случая, чтобы при мне кого-то действительно выгнали из Ордена, все больше грозились.
- Как обычно. Хотелось поскорее встать на один уровень со взрослыми. Нас нашлось таких трое - Чарли Каррингтон, Джонни Роджерс и я. Вот и полезли мы туда, куда было нельзя. Там бы и остались, если бы не подоспели настоящие охотники. Потом оказалось, что мы чуть не сорвали операцию, которую Орден вел вот уже полгода. МакГрегор тогда чуть от злости не взорвался. - Эдлин почти смеется, вспоминая шотландца, который всегда был строг и немногословен, кричащим на них троих. Он даже красным стал от ярости, как помидор. “Эти двое понятно, но ты то блять куда полезла, Фама?! Ты же у нас самая адекватная!” - Кричал, что найдет способ не дать нам закончить обучение. Не знаю, насколько он был серьезен. Знаю только, что мой отец поручился, что будет лично следить за нами.
Эдлин и правда не знает, действительно ли отец спас их троих от отчисления или нет. Знает только то, что МакГрегор всегда доверял старшему Фама. Ему вообще все доверяли. Эдлин гадает - знал ли он Риттера? Работали ли они вместе? Ведь Александр отдал себя Ордену полностью. Даже когда было ясно, что него остались считанные недели, он все равно был в штабе. Не охотился, но занимался планированием операции, помогал в обучении младших.
- Хотя лучше бы правда выгнали. Через два месяца нам дали Скверну. И если мы с Чарли еще кое-как выкарабкались, то Джонни - нет. - Эдлин останавливается и чувствует ни с чем не сравнимый холодок, вспоминая день принятия Скверны. Такое никогда не забывается. Мало кто знает, но ее тоже записали к мертвые, когда она не проснулась ни через восемь, ни через двенадцать, ни через двадцать часов. Фама потом еще три месяца копалась в истории семьи, пытаясь понять, почему так получилось. Ни у кого из ее братьев и сестер позже такой проблемы не было. - Потом оказалось, что у него прапрабабка была медиумом. Хороший был парень, несправедливо получись.
Эдлин понимает, что забралась на слишком темную территорию, поэтому спешит сменить тему, пока не стало хуже.
- Если тебе нужно где-то быть - только скажи. - Эдлин кивает на темнеющее небо за окном. Вечером люди, даже охотники, оправляются домой. Мало кто действительно ночует в штабе. - Не хочу отрывать тебя от дел.

+3

10

Эдлин рассказывает историю – обычную до смеха. Боже, скольких вот таких умников Крис перевидал. А сколько раз сам порывался вцепиться в кусок, который ему не по зубам? Много, много. Но он все же улыбается, невольно представляя себе женщину напротив совсем молодой, девчонкой. Представляет себе красного от злости МакГрегора и фыркает в бокал. В то время, когда это уже случилось сам Риттер, наверное, был уже в Германии.
Боже мой – Кристофер жмурится, он вдруг чувствует себя таким старым. У них ведь разница в десяток лет. Он гонял европейских упырей, ползал в мелу, чертя круги, опаздывал на лекции и кокетничал с однокурсницами: а Эдлин только-только заканчивала обучение в Ордене. Мамочки.
– Кричал, что найдет способ не дать нам закончить обучение. Не знаю, насколько он был серьезен. Знаю только, что мой отец поручился, что будет лично следить за нами.
Оставлять без присмотра троих почти обученных охотников, у которых полная голова лихого задора и молодецкое буйство в душе – ой-ой. Кристофер качает головой с мягкой усмешкой, замечает про себя, что отец Эдлин тоже был охотником и радуется, что ему хватило выдержки не лезть дальше личного дела доктора Фама. Узнавать всё вот так – словно находить мелкие ягодки в траве.
– Хотя лучше бы правда выгнали. Через два месяца нам дали Скверну. И если мы с Чарли еще кое-как выкарабкались, то Джонни – нет.
Скверна: то, чем пугают молодых охотников не без причины. То, зачем проверяют родословную каждого до седьмого колена и почему предпочитают брать «своих» – хочется быть уверенным, что состав не окажется последним, что что попробует в своей жизни пацан, которого ты тренировал и на чьи коленки наклеивал пластырь.
Перед глазами мигом встает бледное, мертвецки-бледное лицо Данки. Говорить ничего не хочется: Кристоферу хочется слушать и расспрашивать. Мысли несутся голопом.
Вдруг в голове словно щелкает:
– Твой отец… Александр Фама?
Что тут скажешь: «ого».
После возвращения на родину Кристофера мотало по разным отделам штаба все это называлось «набраться опыта», но было достаточно очевидным и эффективным введением претендента на высокую должность в курс дела – пощупай тут, вдохни там, пойми, чем живет, чем дышит, о чем думает твое маленькое королевство. С Александром он близко познакомился в оперативном штабе. Удивительно, что человека такой энергии и силы унесла обычная болезнь, а не охота. На этом месте у охотника начинает кружиться голова: он, конечно же, знал о том, как много у мистера Фамы детей, был на его похоронах… Ох.
Он молча пьет, все еще неверяще качая головой: картинка складывать не хочет, Эдлин не похожа на отца совершенно.
– Если тебе нужно где-то быть – только скажи. – Меняет тему доктор. – Не хочу отрывать тебя от дел.
Прослеживая ее взгляд, Кристофер тоже оборачивается, смотрит за окно. Солнце уже давно скрылось за зубчатым краем леса, на улице густые сумерки. Работы не больше и не меньше, чем обычно, все тоже же привычное «займу-все-твое-время» количество.
Охотник переводит на сидящую напротив женщину удивленный взгляд:
– Где, например? – Ты была единственной причиной, по которой я пытался уйти пораньше. Встречи в такое позднее время назначать не принято, если это не форс-мажор. Потом понимает: семья. Ну… – Кажется, – добавляет он, – я говорил, что живу один? – Улыбается беспечно. – Уверен, мой дом прекрасно постоит без меня.
Теперь, когда прошло первое нервное возбуждение и он снова наполнил свой бокал, плеснув в этот раз побольше, на помощь Кристоферу приходят его многолетнее умение отвлекаться и сосредотачиваться только на том, что сейчас важно – шаг за шагом, фраза за фразой, он заставляет себя расслабиться, отодвигая острые вспышки в груди все дальше, душа страх.
[icon]http://se.uploads.ru/KVk40.png[/icon]

Отредактировано Christopher Ritter (2017-11-08 23:29:43)

+3

11

Словно в подтверждение своим догадкам, Эдлин слышит:
- Твой отец… Александр Фама?
Она меняется в лице и не может выдавить ни слова, потому просто кивает, подтверждая его меткую догадку. При одной мысли об отце сердце мгновенно колит острая боль. Часть ее сознания все еще оказывается верить в произошедшее почти год назад. Все случилось насколько быстро, настолько внезапно, что никто даже не успел ничего сделать. Было странно понимать, что человек, который всю жизнь ходил по краю пропасти, изо дня в день заигрывал со смертью, в итоге был побежден чем-то совершенно незнакомым и чужим. Но Эдлин видела все немного под другим углом - для нее отец остался непобежденным охотником. А за свои годы опасности он увидел достаточно. 
Эдлин видит огонек недоверия в глазах Кристофера, словно тот не верит в то, что только что узнал. Что же, не одному ему было сложно в это поверить. Эдлин ведь действительно ни капли не была похожа на отца, вся пошла в мать - у них практически одно лицо. Забавным образом, все остальные дети в их семье походили на отца, как две капли воды. “Эдди пусть и не похожа на меня, но я точно знаю, что она моя дочь. У нее мой огонь внутри” - всегда отшучивался отец по этому поводу.
Фама гадает, что и как именно Кристофер знал про ее отца, но решает не копать дальше в эту сторону. Есть шанс, что в итоге она расплачется и превратиться в одну большую кашу эмоций. Эдлин вообще редко плакала, но смерть родного человека все еще фонила так, словно это произошло вчера.
Она заканчивает свой напиток и сама тянется к прозрачной бутылке. “Тебя вообще кто смешивать учил?” хотелось сказать Риттеру, но она решила, что не стоит. Вдруг это шуточное обвинение снова откроет дверь тому всепоглощающему чувству, которое однажды уже заставило сделать очень больно.
Медшкола дала ей (помимо очевидных знаний по медицине) два крайне полезных для жизни умения. Первое - как не спать по три дня подряд и при этом замечательно себя чувствовать. Второе - как правильно пить. И если первое все еще приходилось к месту, второе постепенно оказалось вытеснено из жизни постоянной работой, домом, дочерью. Но навык остался.
– Где, например? Уверен, мой дом прекрасно постоит без меня.
Эдлин жмет плечами. Своим вопросом она скорее проверяла почву, давая, если нужно, возможность Кристоферу сбежать. Он вполне мог бы выдумать какую-нибудь причину исчезнуть, но не стал. Удивительно. Фама все еще не понимала, как они просто могут сидеть здесь, как могут просто разговаривать. Ей безумно хочется поговорить о всем произошедшем, но она понимает, что это просто ужасная идея. Хуже не придумаешь. И все же ей было крайне интересно, к чему бы они могли прийти сейчас.
- Мало ли, - “не хочу быть виновата еще в чем-то” недоговаривает она, оттого что это снова звучит слишком как атака. Боже мой, да почему же так сложно? Почему невероятно тяжело подбирать слова? Где же та легкость, та естественность, что была раньше? - Всегда можно завести собаку. Будет причина сбежать с работы, если что. - для разряда обстановки пытается пошутить Эдлин, хотя в шутке все же есть доля шутки. Человек, привыкший быть один, крайне тяжело расстается с одиночеством. К нему привыкаешь. С ним удобно, не нужно стараться и изворачиваться.
Комфортно, одним словом. Может в этом была причина всех сложностей?

Отредактировано Edlyn Fama (2017-11-09 06:57:31)

+2

12

Отцы-охотники. Эдлин так меняется в лице, что Риттер понимает – это тонкий лед. Он решает избегать этой темы, потому что не хочет, чтобы Эдлин грустила, а еще потому, что сам не может решить, что он мог бы сказать о собственном. Кристофер любил его, уважал, ненавидел – все это сразу и иногда не размешивая. Как это можно передать словами? Чем можно оправдать вываливание этого комка, клубка когда-то белых, перепутанных и вываленных в пыли, грязи, крови, вымоченных в слезах ниток на других людей? Ничем.
Поэтому охотник отводит взгляд и тихо радуется, что тема проходит мимо мягкими кошачьими шагами.
– Мало ли, – Эдлин пожимает плечами, с невероятной серьезностью отвечая на его легкомысленный вопрос. – Всегда можно завести собаку. Будет причина сбежать с работы, если что.
Ее серьезной кажется Кристоферу очень хрупкой. Ломкой, как стекло, как старинная елочная игрушка – невероятно красивая, чарующая, неземная. Даже шутливый тон у нее выходит серьезным, похожим на блестки искусственного снега – они ловят блики огня, ноне тают и не растают никогда. Желание успокоить ее, победить ее страхи почему-то щемящее, словно скрипичная трель. Но охотник не вспоминает о прошлом и не строит планы на будущее, а значит, он не может ничего придумать, потому что у него есть только здесь и сейчас: бутыль джина и полтора метра, что их разделяют.
Он улыбается так тепло, как только может:
– Можно сказать, что у меня целый штаб разновозрастных щенят. Какие уж тут собаки?
Попытки не думать о прошлом – палка о двух концах. Ведь в этом и была в прошлый раз проблема, верно? В том, что у него «целый штаб». В том, что это для него настолько естественно, что он шутит и говорит об этом без оглядки, без страховки и в каждой фразе сквозит эта большая правда: я – тут.
Я тут, и я отдал этому свою жизнь.
Я тут, и едва ли у меня что-то есть за этими пределами.
Я тут, и разделить нас уже невозможно, штаб пророс в меня корнями, запустил древесный сок в вены, переплел лианами волосы.
Но… это ведь не плохо. Правда, не плохо. Я вырос здесь, я встретил здесь друзей, я здесь впервые полюбил. Я жил другой жизнью, но возвращаюсь сюда все равно. Я люблю все это – не только великие цели Ордена, но и людей, которых знаю, которых знал. Люблю утренний запах выпечки из столовой. Люблю слушать скрип матов в тренировочном зале. Люблю гулкий грохот тира, люблю устраивать праздники в приорденской школе, люблю ходить на задания со стажерами и наблюдать за тем, как они становятся сильнее, быстрее. Люблю аллею, ведущую к входу и гулкость главного холла. Люблю своих друзей и то, какой вкус приобретает кофе, когда мы пьем его после бессонной ночи, глядя на рассвет.
Я – тут, и я мечтаю однажды показать тебе всё это.
Но захочешь ли ты слушать?
Кристофер улыбается, и в этой улыбке все то, о чем он не говорит вслух. О робкой надежде, что всё будет хорошо, что он сможет не объяснить даже – просто поделиться этим невероятным чувством-состоянием-ощущением, накрывающим с головой теплой волной,  с женщиной, которую полюбил, он думать даже не осмеливается.
Вслух шутливо произносит, аккуратно смягчая острые края темы:
– Да и вообще, мои отношения с животными… – Корчит красноречивую гримасу, разводит руками. – В детстве у меня был камень. Он умер.
[icon]http://se.uploads.ru/KVk40.png[/icon]

+3

13

Удивительно, как мало слов иногда нужно, чтобы выразить себя. Можно часами говорить о чем-то, но так и не дойти до сути. Можно написать тысячи слов, но так и не выразить себя. А иногда хватает одного взгляда, чтобы все стало понятно. Эдлин кажется, что они повисли где-то посередине этих двух крайностей, словно их слова не совпадали с тем, что читалось в глазах. Чему же доверять в таких случаях? Конечно же, глазам. Они не умеют обманывать.
Фама наконец начинает чувствовать легкий эффект алкоголя. Совсем немного, но уже заметно - в голове появляться приятный туман, который оттесняет рой беспощадных сомнений в сторону. Внутри наступает относительная тишина, от чего становится так легко, словно Эдлин сняла с себя тяжелую куртку. Ее главной проблемой было то, что она всегда слишком много думает, ни на секунду не отпуская себя в свободное плавание. Сейчас же она медленно отплывала от берега в темную неизвестность ночи. Куда вынесет? На острые камни или на прекрасный остров - время покажет.
– Можно сказать, что у меня целый штаб разновозрастных щенят. Какие уж тут собаки?
Эдлин улыбается краем рта. Ей все еще было сложно по-настоящему поверить, что Риттер был начальником штаба. Что поделать - прошлое начальство она запомнила по-другому, от чего было тяжело сложить эти противоречивые образы. Может оттого, что тогда она была подростком, а в юности любая фигура у власти казалось обезличенной и отрешенной куклой со сводом указаний. А может потому что он и правда отличался от своих предшественников.
Факт остается фактом и Эдлин все еще не знает, как к этому относится. Ведь именно это стало тем болезненным разломом, от которого все разом рассыпалось на маленькие кусочки.
Ну хорошо, не это. Не только это.
Но и отрицать эффект было бы глупо.
Было бы лучше, если бы Кристофер оказался обычным охотником? Если, конечно, отставить в сторону факт того, что не хотелось бы переживать еще одну смерть. Скорее всего, да. Потому что за внимание и любовь охотника еще можно бороться. Возможно, удалось бы отбить у Ордена небольшой кусочек, свой, только для себя. И не важно насколько крошечным он бы получился - одно существование кардинально меняло расстановку сил. За внимание начальника штаба сражаться было делом гиблым. Эдлин читала подтверждение этому в его взгляде. Вот кому было отдано его сердце. По-настоящему, а не тем театральным жестом. Что бы ни случилось, Орден всегда будет на первом месте. Это не так плохо, конечно, потому что настоящая верность, а не фанатичное поклонение - ценнейший ресурс, которым не стоит разбрасываться. Особенно в руководстве. С них всегда спрашивали больше, спрашивали строже.
Но что поделать - сердцу не прикажешь. С ним можно спорить, на него можно кричать, пытаться переубедить, приводить тонны доводов и аргументов, но в итоге оно само выбирает, кого любить, а кого ненавидеть. Его решения финальные, как в суде последней инстанции, и обжалованию не подлежат. Оно заставляет делать глупые и нелогичные вещи, заставляет менять взгляды и пересматривать ценности. Эдлин гадает - вынесло ли вердикт ее сердце или у нее еще был шанс избежать страшного наказания? Внутри были только сомнения, как она и ожидала.
– В детстве у меня был камень. Он умер.
Может все-таки стоит побороться? Ведь попробовать никто не запрещает. Вдруг чудо и все окажется совершенно не так, как представляется сейчас.
Фама не может сдержать искреннюю улыбку. И правда, как такому человеку доверили целый Орден. Внутри появляется какая-то решительность. Она уже набирает в легкие воздуха, чтобы ответить, но не успевает.
Раздается стук. В дверь.
На кабинет мгновенно опускается темная тишина.

+3

14

Между ними что-то хрупкое, тонкое, паутиночное. Оно состоится из глубоких взглядов и улыбок, из того, как Кристофер, ерзая, смещается по дивану ближе к Эдлин, а она, разворачиваясь в кресле, поворачивается к нему всем телом. Хрусталиками блестят слова: глянешь так – простые стекляшки, глянешь эдак – тысячи сверкающих граней, глубина, знание, пещеры горного короля.
Бокалы пустеют и наполняются, сыр лежит нетронутым – Кристофер не донес до стола нож – но исчезают дольки шоколадки. Куда и как исчезают – непонятно, незаметно. Может быть, они опадают, как листья? Когда шел днем и все было в золоте и охре, а вечером уже голо и палки-ветки торчат?
«Не знаю».
Важно – не важно. Не важно – важно. У них все так перепуталось – верх внизу, низ вверху, конце в самом начале, и только солнце светит ровно – оно-то, небесный глаз, на своем месте. Оно сияет ярче, когда Эдлин улыбается, впервые за целую вечность. Так она улыбалась, когда соглашалась на чашку кофе. Так улыбалась, когда они болтали в кафе над магазином игрушек – двое взрослых, перегнувшись через разрисованный мультяшками стол. Так улыбалась, уговаривая его остаться на чашку кофе в предрождественский вечер.
Ее улыбка разбегается лучиками, откуда-то из глубины на поверхность, словно в елочной игрушке ее серьезности, резном старинном новогоднем фонарике старый фонарщик зажег огонь. Пламя играет на гранях, отражается в серых, небесных глазах закатом, мазком касается щек, лба, кончика носа.
Охотник замирает – и не дышит, не шевелится, боится спугнуть. Так мальчишка, валяющийся в траве, любуется бабочкой, которая опустилась на цветок прямо перед его носом.
Кристофер так и не узнает, что Эдлин хотела сказать ему, улыбаясь такой улыбкой.
В дверь стучат, слова умирают на ее губах, и бабочка вспархивает, вспугнутая неожиданным звуком.
Тишина.
Гудящая, как звон колокола.
Охотник встает одним движением, разом оказываясь закованным в свои доспехи – он не хочет, чтобы что-то сейчас произошло. Потом. Когда угодно. Завтра – хоть апокалипсис, только не сейчас! В гудящей тишине он пересекает кабинет и открывает дверь. За дверью – Оулви.
Боже, благослови его подругу за то, что она всегда стучится…
Против обыкновения, Кристофер не отходит, пропуская ее внутрь, а остается на пороге.
– Оул… – Без слов просит-говорит-спрашивает он. Женщина хмурится, не двигаясь с места, но оттесняя его в сторону той необъяснимой силой своей безграничной власти над окружением, которой владела. Через плечо главы штаба она видит Эдлин и произносит:
– У вас посетитель. – В этом голосе нет вопроса, осуждения или любопытства. Кристофер знает – она не здесь. Она считает вероятности, прикидывает варианты, просчитывает пути отхода и до грамма вымеряет возможные риски.
– У меня гость. – Возражает Кристофер. Ему не нужно быть угрожающе серьезным или, как обычно, дурашливым – Оулви понимает его без слов. Изгибает бровь, смотрит с ехидцей, в черных глазах черные искры.
– Вас поняла, сэр, – Журчит она, очень громко в повисшей тишине. – Не смею мешать, сэр. – Сверлит глазами-гвоздиками. – Не забудьте, что завтра в девять у вас совещание, сэр. – «И ты пожалеешь, если попробуешь его просрать» – читает во взгляде Риттер. Секретарша делает изящный, выверенный, словно у древнегреческой статуи жест в сторону его рабочего стола. – То, что вам может понадобиться во втором снизу ящике, сэр.
Кристофер моргает, а потом краснеет пятнами и пытается закрыть дверь:
Спасибо, – шипит он, – Оулви! Спокойной ночи!!
Охотница выверенным движением пресекает все его попытки и, возвышаясь над возней, как всезнающий бог-из-машины, переводит пронзительный взгляд на Эдлин.
– К вашему сведению, мисс Фама. – Обращается она. – Диван раскладывается, однако немного заедает. – Возня становится отчаянной, Кристофер бьется, Мур невозмутима. – Механизм дефектный. – Она отодвигает охотника острым локтем. – Поэтому его иногда нужно немного подтолкнуть. – Риттер мычит нечто нечленораздельное, секретарша не удостаивает его и взглядом. – Как и всё в этом кабинете. – Она многозначительно замолкает, несколько мгновений наслаждается произведенным эффектом, после чего улыбается холодной и ослепительной улыбкой белой звезды и отступает назад:
– Желаю вам приятной но…
Дверь захлопывается с грохотом.
Щелкает замок.
Кристофер тяжело дышит. Он не знает, что и думать – его подруга непревзойденна, она знает все его слабые места и способна распотрошить его с закрытыми глазами. Не восхищаться ее чувством юмора невозможно, однако, когда ты становишься жертвой ее дружеской смешливой заботы, становится вовсе не до смеха. Риттер красный весь: щеками, ушами и шеей, и мечтает провалиться сквозь землю.
– Мы, – без особой надежды спрашивает он, – можем сделать вид, что этого просто не случалось?
[icon]http://se.uploads.ru/KVk40.png[/icon]

+3

15

Когда за дверью оказывается всего лишь мисс Мур, Эдлин облегченно выдыхает. Не так страшно, как могло бы быть. Этот визит явно не испортит вечер.
Ох, как же сильно она ошибалась.
От взгляда Оулви хочется бежать, хочется исчезнуть. Эдлин уже имела удовольствие общаться с ней пару раз в последние две недели, и это оказалось не самым однозначным опытом. Взгляд женщины прожигал насквозь. Фама была готова поставить на то, что ей даже формулу экзорцизма читать не нужно - демоны сами готовы бежать обратно в ад от одного лишь пристального взора. Взгляд ее темных глаз проникал под кожу, оценивая, анализируя, вытаскивая на поверхность то, что было закопано давно и глубоко.
Однако Эдлин и сама не промах - снова и снова она выдерживает этот молчаливый анализ, не отводя глаз. Пусть Оулви копается у нее внутри. Пусть выискивает слабые места. Это почти как вызов в ответ. “Думаешь, что сможешь? ” Вот и сейчас, когда после пары коротких фраз она ловит взгляд Оулви на себе, Эдлин не смотрит в сторону, а возвращает его владелице. Все происходит быстро, но Фама успевает заметить, что в темных глазах не было привычного ей колючего холода. Распознать новое чувство времени не хватает.
К тому же, в этот раз Мур выбирает другое оружие - слово.
– К вашему сведению, мисс Фама. Диван раскладывается, однако немного заедает. - Эдлин начинает хватать воздух, поперхнувшись джином, когда услышала слова, направленные ей. Кашель застревает в горле. - Механизм дефектный. Поэтому его иногда нужно немного подтолкнуть. - Фама давит нервный смешок. - Как и всё в этом кабинете.
Если бы Эдлин сейчас стояла, то точно бы упала. Хорошо, что сидит.
Кристоферу наконец удается захлопнуть дверь.
В кабинете снова звенящая тишина.
Эдлин хочется одновременно провалиться под землю от неловкости, и начать истерически смеяться, потому что нервная система не была готова справляться с таким эмоциональным перегрузом. Но больше всего, конечно, хотелось просто не быть, не существовать в физическом мире. Рассыпаться в пыль. Слиться с обивкой кресла и стать частью мебели. Не быть собой сейчас, не быть той, кому были направлены слова.
Немного подтолкнуть?
Это что...
Намек?
Фама залпом допивает остатки напитка в стакане, отчаянно пытаясь не встречаться глазами с Кристофером. Боже, ну за что судьба там с ними? Их бросает из стороны в сторону, как лист, который только что оторвался от ветки. Они летят вверх, вниз, вбок, но только сами не выбирают направление - ветер решает, в какую сторону они будут двигаться дальше. Только случается хороший момент, только появляется надежда на светлое будущее - все обязательно оказывается разрушено непреодолимой силой больше них обоих.
Как такому сопротивляться? Вся ее уверенность и решительность в один миг испаряются, не оставляя ни следа. Даже не так. Они оказываются вытеснены всепоглощающим чувством неловкости, от которого хотелось провалиться под землю.
– Мы можем сделать вид, что этого просто не случалось? - Риттер первым разбивает тишину. Эдлин наконец удается оторвать глаза от пола, встречаясь с ним взглядом. Нервный смешок снова застревает где-то в горле. Если так пойдёт и дальше, то к концу этой истории она точно окажется в психиатрической лечебнице.
- Ага... - бездумно выдыхает Эдлин, наливая себе очередную порцию горьковатого напитка. Наливает на глаз, получается унции полторы. Тут же выпивает и морщит лоб - пить чистый джин практически пытка. Но сейчас ей безумно нужно что-то, что сможет отвлечь от того чувства неловкости, что повисло между ними.
Ей нужно несколько минут на то, чтобы прийти в себя. Чтобы алкоголь дошел до головы и чувство немного отпустило. Эдлин терпеливо ждет, вжимаясь в кресло, когда же силы, которые спугнула Оулви, вернутся назад. Они все не возвращаются и не возвращаются. Эдлин от обиды практически тянет плакать.
Ну почему?
Ну за что?
Ей хочется отмотать время назад в ту самую секунду перед стуком в дверь. Эдлин пытается вспомнить, что хотела сказать, но не может - фраза словно стерта из головы. От бессилия опускаются руки.
- Не везет, так не везет. - Бубнит себе под нос Фама, тяжело вздыхая.

Отредактировано Edlyn Fama (2017-11-10 09:15:19)

+3

16

Кристофер давит нервный смех – черт, ничего особенного же не случилось, так почему же он мнется на месте, как школьник, и не может заставить себя поднять глаза. Смущение – знает он – произрастает из неуверенности, из страха, глубокого, как затопленный водой подвал.
Он пытается отвлечься, пытается думать о чем-то постороннем, но мысли ходят по кругу, как собака на веревочке. «Диван заедает». «Механизм дефектный». «Немного подтолкнуть». Ох, Оулви, ну какая же стерва.
Не говоря уже о том, что он был бы совсем не против.
О, чёрт.
Охотник клянется себе, что отомстит, но, глядя правде в глаза, за сорок лет у него не получилось обставить подругу ни разу – последнее слово всегда оставалось за ней. Кроме тех случаев, когда она позволяла ему считать иначе.
Эдлин выдыхает согласие и, глядя нее снизу-вверх, Кристофер видит, как она выпивает чистого джина.
Что ж, по крайней мере, он не единственный человек в этой комнате, желающий провалиться под землю. Дышать становится легче, но все же охотник не двигается с места. Он наблюдает. И видит, как Эдлин снова заковывается в броню, как напрягается в кресле, как обиженно поджимает губы. Видеть это – больно. Она словно принцесса, спрятанная от мира в хрустальную башню собственной защиты. Иногда выглянет в окошко, сверкнет, как лучик, а после снова исчезает, блуждает по темным коридорам-лабиринтам. Ее история – об одиночестве и терпении, о силе и смелости, о черных вязких страхах, которые караулят по углам, которые только и ждут, когда она повернется к ним спиной, чтобы потянуться, дернуть за подол платья, дунуть на волосы, напугать.
Это трогательно и очень грустно.
Но, подождите – какого черта? Они ведь стояли уже лицом к лицу – и не раз. Она выходила к нему, или он поднимался к ней, детали не важны, важно лишь то, что это случалось! Значит, есть способ, хитрушки, есть путь, и, если солнце все никак не пробьется за эти мутные от налипших изнутри страхов стены – что же. Такая удача, что у Кристофера есть свечка, которая может светить ночью.
Он улыбается легко и уверенно: не было, значит, не было.
– Не обижайся на Оулви, – просит он, пересекая комнату, – Это у нее способ выражения любви такой. – Плюхается на диван, вроде бы на свое прежнее место, но все-таки чуть-чуть поближе. Не специально: так выходит само. – В ее случае «бьет – значит, любит». – Наклоняется чуть вперед, заглядывая Эдлин в лицо, ловя ее взгляд. – Мы знакомы всю жизнь, но я так и не научился с достоинством отбивать ее уколы. Когда мы были подростками, она могла довести меня до истерики по пять раз на дню всего двумя словами. – Кристофер хмыкает, поддаваясь воспоминаниям. – Я был довольно чувствительным ребенком. И впечатлительным. Пожалуй, самым нежным из нас всех. Поэтому мне всегда доставалось много «заботы» – охотник поднимает руки, показывая пальцами кавычки – от окружающих. Оулви стебала меня, Бьерн скручивал в баранку, а… – Данки, Фатти, Тайгра – грустная тема, да и Эдлин все равно их не знает, – …да и остальные тоже не отставали. – Риттер качает головой, неверяще фыркает. – Почему начальником в итоге стал я, а не кто-нибудь из них – до сих пор загадка. – Он тянется к своему бокалу, вертит его в руках. – Может быть потому, что эта «усложненная программа» научила меня особым супер-секретным навыкам выживания? – Шутит, бросает хитрый взгляд на Эдлин.
Это не только прогулка по воспоминаниям – это вопрос, предложение, протянутая рука: «Не запирайся в своей башне, принцесса. Смотри! Мир добрее, чем тебе с высока видится, здесь во всем страшном есть смешное, на колючках распускаются цветы, холодная вода бодрит, а под дождем можно танцевать невероятные танцы. Не прячься. Не бойся. Пошли! Я буду рядом. Я не дам тебя в обиду. Я все тебе покажу».
[icon]http://se.uploads.ru/KVk40.png[/icon]

+3

17

– Не обижайся на Оулви, это у нее способ выражения любви такой. В ее случае «бьет – значит, любит».
Кристофер возвращается на диван, а Эдлин сама не замечает, как пододвигается к краю кресла. Расстояние становится меньше, едва заметно, пусть они еще оба не осознают по какой причине.
- Это многое объясняет. - говорит она, припоминая каждый испепеляющий взгляд Оулви. По спине снова пробегает легкий холодок. Кажется, Эдлин еще долго будет вспоминать это.
– Мы знакомы всю жизнь, но я так и не научился с достоинством отбивать ее уколы. Когда мы были подростками, она могла довести меня до истерики по пять раз на дню всего двумя словами. - Эдлин слегка склоняет голову вбок, пытаясь представить сказанное. С фантазией у нее было все (слишком) хорошо, поэтому она слабо улыбается самой себе, представляя себе Риттера подростком. Представить молодой Оулви не получается совсем. – Я был довольно чувствительным ребенком. И впечатлительным. Пожалуй, самым нежным из нас всех.
Происходит что-то совершенно невероятное из-за чего Эдлин на несколько секунд теряет мысль повествования. Виной ли тому алкоголь или искреннее удивление, но сказанное застает ее врасплох. Не содержание, а сам факт. Фама сама была не из тех, кто много болтал о прошлом и интуиция подсказывала, что это качество у них было общим. Прошлым не делятся просто так. В прошлом - ключ к пониманию человека, поэтому некоторые так аккуратны в том, кому именно дают этот ключ. Эти несколько коротких фраз как протянутая вперед рука, как голос доверия, и этот факт невозможно игнорировать.
“Хорошо” быстро думает Эдлин.
“Я вижу” понимает она.
Неловкость отходит в сторону, ее легким толчком в бок отгоняет та загадочная и не пойми откуда появившаяся решительность, которую Эдлин думала, что потеряла. Нет, она никуда не уходила, а просто пряталась где-то в темном углу сверкая своими яркими глазами, оценивала ситуацию, ждала нужного момента, чтобы выйти наружу.
И когда нужный момент пришел - она снова готова дать себе знать.
Впервые за весь этот вечер в кабинете становится уютно. Тепло, приятно, комфортно. Больше не хочется бежать, желание прятаться в момент исчезает, забирая с собой львиную долю сомнений, неуверенности, страхов, плохих мыслей. Эдлин кажется, что даже свет меняется. В унисон с окружением тоже теплеет, становится мягким и обволакивающим, как пуховое одеяло, как искренние объятья.
Фама пропускает мимо ушей фразу или две, на несколько секунд завороженная удивительностью внезапных перемен. Но нужно возвращаться в разговор и она берет это чувство под руку, прижимая крепче, не давая снова исчезнуть. Не сейчас.
Никогда.
- ... потому, что эта «усложненная программа» научила меня особым супер-секретным навыкам выживания?
Оулви была права в одном - здесь целая комната заклинивающих механизмов разной степени тяжести. Понадобится время, чтобы их наладить, придется искать новые детали взамен старым и изношенным, придется чутко настраивать работу, в надежде, что однажды механизм все-таки заработает как положено. Или хотя бы улучшит работу. На это потребуется не только время, нужны будут и силы, и бережный подход, аккуратные действия и безграничное желание налаживать сломанное. Даже если кажется, что эта работа загнала тебя в тупик. Так уж получилось, что всего этого у Эдлин было вполне достаточно.
Разрушать всегда проще, чем налаживать, было быстрее и удобнее. Зачем тянуть за собой что-то сломанное, если можно просто выбросить и найти замену? Новую, блестящую замену, которая все еще отдает легким запахом фабрики, на которой была собрана. Новое всегда лучше и эффективнее.
Но сейчас не хотелось разрушать, а безумно сильно хотелось все-таки наладить старое, починить сломанное, заставить работать то, что давным-давно простаивало без дела. Пробовать снова и снова, подбирать, искать. Работать над заклинивающим механизмом. По стечению обстоятельств они оба оказались трудоголиками. А что трудоголики умеют делать лучше всего? Работать не покладая рук, конечно же. Работать, пока не добьёшься нужного результата.
- Почему все называют его Бьерном? - интересуется Фама о происхождении прозвища, стараясь не упустить тонкую ниточку связывающую прошлое и настоящее. - Ему, конечно, ужасно подходит, но все же?

Отредактировано Edlyn Fama (2017-11-10 23:24:21)

+3

18

Кристоферу удается – выросшие было стены отчуждения и смущения рушатся с бесшумным грохотом, исчезая и не оставляя после себя даже пыли. Теперь их только двое – он и она, стоят лицом к лицу.
– Почему все называют его Бьерном? – Спрашивает Эдлин. – Ему, конечно, ужасно подходит, но все же?
Нельзя не усмехнуться: это один из самых частых вопросов, который задают люди, имевшие возможность наблюдать за Риттером и Спенсером, так сказать, в «дикой природе». Дурашливые прозвища, когда им уже под полтинник, выглядят почти смешно.
– За мной повторяют. – Хвастается Кристофер с самодовольной ухмылкой. – Я начал его так называть вскоре после того, как мы познакомились. Думаю, нам было по семь лет…? – Охотник замолкает на мгновение, пытаясь понять, как рассказать эту историю сначала – одно цепляется за другое, дорожка из крошек уводит в прошлое. Любопытным студентам и коллегам он обычно говорил о детской шутке, и это было правдой. Но Эдлин… Эдлин ему хочется рассказать немного больше. – Я стал жить при Ордене, вскоре после того мне исполнилось пять. Первые года полтора у отца было время, чтобы отвозить меня домой на выходные и праздники, но по мере того, как я становился старше, он начал считать, что это слишком большая роскошь и «телячьи нежности». Мама не охотница, к штабу ее не пускали и забирать меня она не могла. Так что я проводил здесь все больше времени. – Риттер смущенно пожимает плечами. – Я уже говорил, что был нежным ребенком. Очень домашним. Эта разлука давалась мне тяжело. – Это довольно общие слова, легко скользящие по поверхности того отчаяния и несправедливости, которые он чувствовал в то время. Амадей Риттер был ему чужим и требовал вещей сложных и непонятных, мать переживала и не одобряла так отчаянно, что каждый раз, встречаясь с ней, Кристофер перенимал это настроение и начинал паниковать и бояться Ордена до истерики – катался по полу, ревел, чем, конечно же, порождал новую волну родительских скандалов, которые пугали его еще больше. «Что вы там делайте с моим сыном, ублюдки?!» – визжала Шарлотта. «Нет, что с ним делаешь ты, что ты ему говоришь, если он каждый раз ревет, как раненный бизон?! Почему-то в школе у него таких проблем нет!». Они жили в этом замкнутом круге несколько лет.
Охотник вздыхает.
– Когда я все-таки ночевал дома, мама читала мне на ночь «Винни-пуха». Это было нашим ритуалом, и я просто обожал эту книгу. Она была для меня символом дома, уюта, маминого голоса…
Кристофер замолкает на мгновение, потом продолжает:
– Не совсем помню, как мне в голову пришла эта мысль. Думаю, я просто слишком сильно скучал. Но постепенно я наградил всех ребят из нашей компании прозвищами по персонажам из книги. Бьерн был моим лучшим другом, так что он, конечно, получил имя главного героя. Однако… – фыркает, – он всегда был крупнее меня. И сильнее. Так что за «Винни» и «Винни-пуха» мне огого как доставалось. А «Мишка» закрепилось. Потом мы начали изучать немецкий и как-то само собой перешло в «Бьерн». Оулви – Сова-Сыч, наша умница, хотя, как можно догадаться, в детстве она была ужасно похожа на мальчишку. Еще… – Кристофер опускает взгляд, по лицу проскальзывает тень. –  Данки, Фатти и Тайгра. Данки – ослик-ушастик, ворчун и человек-«закон Мерфи». Фатти – Пятачок, низенький, пухленький, всегда опасливый, но очень смелый. Тайгра – Тигра, прыгающая, энергичная и самовлюбленная девчонка.
Охотник смотрит на свой бокал, наклоняя его так и эдак, наблюдая за бликами света. Улыбается воспоминаниям, как улыбаются ушедшему – с паутинной скорбью о том, чего не вернуть.
– Ну а я – Робин. Как «Кристофер Робин». Легко догадаться. Бьерн меня так и зовет, если ты замечала. – Кристофер ярко улыбается. – Мой самый лучший в мире медведь.
[icon]http://se.uploads.ru/KVk40.png[/icon]

Отредактировано Christopher Ritter (2017-11-11 02:40:34)

+3

19

Эдлин хватала каждое слово, боясь что-то упустить. Ни одна буква, ни один звук не должен был пройти мимо нее незамеченным. Все было слишком ценно, чтобы отвлекаться на что-то другое или думать о чем-то своем. Впервые за последние несколько дней Фама по-настоящему выбирается из своей головы и на сто процентов сфокусирована только на словах сидящего напротив. Такое вообще случалось не часто. И не много кому удавалось выманить Эдлин из ее собственноручно построенной ловушки с толстыми стенами. Так что она просто молчит и слушает, не отводя взгляда. Слушать у нее всегда получалось лучше, чем говорить самой.
Рассказ Кристофера о детстве возвращает туманные и полузабытые воспоминания о собственном детстве и Эдлин снова поражается (и даже немного ужасается), сколько там оказывается совпадений. Она точно так же оказалась в штабе в пять лет, но это было не случайно - именно в этом возрасте многие из детей начинали подготовку. Кто-то позже, но зачастую именно в этом возрасте. Все ее детство оказалось расколото на два странных мира, которые имели между собой столько общего, но отчаянно не хотели сказываться во что-то одно и цельное. В Ордене были тренировки, занятия, зубрежка и бесконечная подготовка. Дома была мама, которая пекла самые лучшие блинчики с черникой и помогала разбираться в домашнем задании по математике. Маленькому ребенку сложно понять, какой мир на самом деле его, поэтому в итоге она оказалась не принадлежащей ни тому, ни другому целиком. Может из-за этого Эдлин все еще не знает, чего в ней больше - охотника или человека.
Когда Эдлин наконец дослушивает рассказ, в голове всплывает фраза из их первой встречи: “... ты в своем уме вообще, Робин?!” сказанная Спенсером. Фама тогда еще некоторое время гадала, к чему это было, сначала решив, что это было его имя. Но затем увидела в карте, что нет. Эдлин смеется, когда кусочки наконец складываются в картинку. История настолько добрая и искренняя, что Фама не может удержаться от того, чтобы не рассказать хотя бы маленький кусочек о том, как оказалась в Ордене. Пусть там и не было почти ничего интересного.
- Отец изначально не хотел отдавать никого из нас в Орден, не планировал продолжать семейное дело. Хотел закончить службу Ордену на себе, - Эдлин никогда не считала, что отец сделал что-то ужасное, отдав ее и других своих детей на обучение. С таким мнением в семье она была в меньшинстве. Особенно против матери, которая пусть открыто и не высказывалась против обучения, но была крайне не рада тому, насколько мало дети бывали дома. - Но потом кое-кто вложил ему эту идею в голову, - Она мгновенно вспоминает тяжелый взгляд двоюродного дедушки и его сильный акцент из-за которого порой было так сложно понять, что он говорил. Ее родной дед был человеком непутевым, не сделавшим за жизнь почти ничего хорошего, поэтому отец Эдлин попал под влияние своего дяди. Конечно, ведь Октавиан был буквально идеалом того, каким должен быть охотник, отчего тот обладал несравнимой властью над племянником. Сказал бы прыгнуть с моста - тот бы прыгнул. Сказал бы верить, что небо зеленое - он бы верил. Сказал, что дети должны быть в Ордене - и вот уже пятилетняя Эдлин хватается на руку отца, когда он отводит ее в большое, незнакомое и чужое место. - С мамой он особо не советовался, да и что бы она сделала - она же не охотница. Но мне повезло - у меня здесь были братья и сестры, так что было почти как дома. Почти.
Некоторые старшие преподаватели подшучивали над Александром перед началом нового учебного года. “Ну что, когда следующего ребенка приведешь? Что значит, закончились? У вас там что, не бесконечный запас?” Эдлин как раз начинала последний год подготовки, когда в Ордене оказался самый младший из ее братьев. И пусть не все пошли по пути служения Ордену, они хотя бы были вместе. Семьей.
Эдлин и сама оказалась перед непростым выбором совсем недавно, когда дочери стукнуло пять. Нужно было решать, по какому пути она пойдет. Но девочка получилась трогательная и нежная, как лепесток цветка, так что Эдлин решила подождать. Когда-нибудь она все ей расскажет и даст дочери возможность выбрать, какое будущее та хочет для себя. Не сейчас. Сейчас у ее ребенка будет детство.
- Так что когда Филиппе исполнилось пять, я решила не торопиться с ее обучением. У нее такая нежная душа, даже для ребенка, что я побоялась, что подготовка все испортит.

+3

20

Эдлин слушает внимательно, и Кристоферу кажется, что он видит в ее глазах восторг ребенка, слушающего невероятно увлекательную сказку: с тайнами, драконами, принцессами. Она следит за ним, не отрываясь, но говорить, ощущая такое внимание слушателя легко и приятно, и поэтому слова льются рекой.
Когда она замолкает, Фама, в свою очередь, отводит глаза, погружаясь в прошлое. Ее слова об Александре очень легко встраиваются в представление, которое составил об охотнике Кристофер – Фама никогда не был человеком, который желал навязывать свою волю окружающим. По крайней мере, не в такой форме, как собственный отец Риттера. Александр был мудр, как старая лиса, в меру хитер, но справедлив и не тоталитарен – любую ситуацию он мог повернуть ко всеобщему удовольствию. И, главное, любой человек, любая деталь, которую стратег включал в свои планы, всегда были на своем месте, всегда сами этого хотели. Никакого принуждения – только честность.
Должно быть, чудесно было иметь братьев и сестер, жить в целой, единой семье, в которой нет секретов и «тем-которые-лучше-избегать», где можно за столом хвастаться перед младшими, что тебе наконец-то удалось стать лучшим на стрельбе и показывать маме, как ловко ты можешь уронить подсечкой даже взрослого. Кристофер не завидует (может быть только совсем чуть-чуть), но искренне радуется, представляя себе большую семью, в которой росла Эдлин. Ему нравится думать о том, что с детства и до сих пор за ее спиной стоит эта дружная и надежная сила, способная не только любить и поддерживать, но и понимать те сложности, с которыми сталкиваются подростки-охотники.
Не то чтобы вокруг него когда-либо было мало примеров для подражания, взрослых, у которых можно спросить совета и друзей, которые защищали его, как братья… Просто – семья. Это все-таки другое.
– Так что, когда Филиппе исполнилось пять, я решила не торопиться с ее обучением. – Продолжает Эдлин. – У нее такая нежная душа, даже для ребенка, что я побоялась, что подготовка все испортит.
Кристофер отводит глаза, сосредотачиваясь на наполнении бокала.
Как глава штаба он не одобряет все усиливающееся желание охотников оградить своих детей от жизни, которую они ведут. Из Ордена исчезают целые семьи, династиями служившие Розе и Кресту – не потому что погибают, не оставляя потомства, но потому что просто уходят. Это разрушает фундамент, на котором когда-то строилась эта древняя организация – клановость, доверие, единение единой целью, верой, кровью.
Но как человек… Не это ли, в конце концов, причина, по которой он до сих пор избегает серьезных отношений? Они неизбежно ведут к браку, в семье родятся дети с такими же пронзительно-голубыми глазами, как у всех Риттеров и однажды ему придется решать. Придется брать на себя ответственность еще большую, чем он уже принимает, отвечая за десяток малышей, которых приводят в приорденскую школу на обучение. Решение за них принимают все-таки родители – не он. Подарить своему ребенку жизнь, полную опасностей и потерь? Скрыть от него правду и однажды не вернуться? Оборвать многолетнюю историю своей семьи, предать долг крови, веры, обесценить все потери и смерти? Или продолжить дело своих предков с тем же поразительным бездушием и фанатизмом, которое демонстрирует его собственный отец?
У Кристофера нет ответа, и поэтому он не может ни осудить, ни поддержать решение Эдлин с должной искренностью – он просто кивает и улыбается, молча его принимая.
После этого переводит тему:
– Вскоре после того, как ты пришла в Орден, я уехал в Германию. Но и когда вернулся, тебя не застал. – Ему не хочется слишком сильно опираться на подробности чужого личного дела – это кажется невежливым. Охотник вертит в руках бокал и формулирует иначе. – Ты решила уехать?
[icon]http://se.uploads.ru/KVk40.png[/icon]

+3

21

Поддерживать хрупкий баланс оказалось немного проще, чем казалось ранее. Больше не было того щемящего в груди волнения, что одно неловкое движение заставит его рассыпаться. Это чувство безопасности, конечно же, было одной большой иллюзией, как это обычно и случается в те моменты, когда кажется, что все идет слишком хорошо. Где-то за спиной все еще отдавала могильным холодом бездонная пропасть, которая так звала, как манила своими тайнами и обещаниями. Но с каждой минутой становилось все проще и проще игнорировать ее присутствие.
Но пропасть все же была. И не стоило забывать об этом.
– Вскоре после того, как ты пришла в Орден, я уехал в Германию. Но и когда вернулся, тебя не застал. Ты решила уехать?
Фама кивает, стараясь не утонуть в своих воспоминаниях. С чего бы начать? Как постараться сложить все так, чтобы разом стало понятно? Хотелось рассказать больше, чем просто какие-то факты и события. Хотелось открыть частичку себя.
- Я знала, что хочу быть врачом лет с четырнадцати, как только начались курсы по первой помощи. Это захватило меня так быстро, что я даже и не думала о каких-то альтернативах. Врач и точка. Любопытства во мне было на троих, так что я всюду бегала за врачами Ордена, чем их порой сильно раздражала. Все пыталась понять, как мне встать с ними в один ряд. Оказалось, что для этого придется уехать далеко-далеко, потратить десяток лет жизни на обучение и попытаться при этом не сойти с ума. - Эдлин сама не помнит, почему выбрала уехать так далеко от родного края. Кажется, большую роль сыграли амбиции - в тот момент медшкола в Галифаксе считалась одной из лучших в стране. А для поступления туда нужно было сначала отучиться четыре года на их общей программе. Так что быстро стало ясно, что других вариантов у нее не было. Эдлин собрала свою жизнь в одну сумку и отправилась навстречу неизвестности. - Так что ради этого я уехала в Галифакс, где и осталась на следующие одиннадцать лет. Когда-то мне казалось, что я останусь там навсегда.
Фама порой скучает по приморским пейзажам. За такое долгое время волей-неволей привыкаешь ко всему, даже чему-то совершенно чужому. Если бы ее попросили описать те места одним словом, Эдлин бы сказала: “много воды”.
Хорошо, это два слова, но всю суть они передают прекрасно. В каждом уголке города (вне зависимости от времени года и времени суток) чувствовался легкий запах водорослей, а наглые чайки с противными голосами постоянно пытались украсть у тебя какую-нибудь еду. Приморье обладало своим таинственным шармом, несравнимым ни с одним другим местом и Фама врала бы самой себе, если бы сказала, что ее и сейчас туда не тянуло. Часть нее навсегда осталась там.
В плохие дни у Эдлин было странное, но отлично подходящее для тех мест развлечение - прийти одной на городскую набережную и часами наблюдать за тем, как стайки кораблей разных размеров сновали туда-сюда, как моряки, впервые за пару дней ступившие на твердую землю, слегка пошатываются от непривычки, как дети бегают вдоль воды по деревянному настилу, а родители идут позади и надеются, что не придется потом выуживать ребенка из холодной воды. В этом была закономерность, правильность, почти неслышимый ритм. Это был отдельный камерный мир внутри большого города.
- Но потом жизнь сложилась так, что я оказалась в Ванкувере - После небольшой паузы продолжает Эдлин. Ох, как же она не хотела переезжать в Ванкувер. Однако ей предложили хорошую должность в городской больнице, а мужу - место преподавателя в университете, так что сопротивляться оказалось бесполезно. Эдлин пришлось снова собрать всю свою жизнь и вернуться немного ближе к дому, что конечно радовало - она снова оказалась поближе к семье. Город запомнился ей ужасным ветром, постоянным туманом и слишком большим количеством людей вокруг для девочки из маленького города. - А после смерти отца я снова оказалась здесь. Когда-то давно я обещала ему, что вернусь в Генриетту и продолжу работать в штабе. Возвращаться было так странно. Вроде родной город, но все вокруг так сильно поменялось, что это уже почти другое место.
Потребовалось несколько месяцев, чтобы Фама привыкла к изменениям. Она вообще плохо переживала резкие перемены, но обещание данное отцу давило на грудь так, что было сложно дышать.

+3

22

Кристофер наклоняет голову к плечу, смотрит пристально, слушая, запоминая. Истории путешествий, истории путей – что делает нас нами, как не пройденные дороги? Ему случалось бывать в этих городах – на охоте, на собраниях, проездом. Но не так, чтобы жить. Должно быть, в этом дело. Здесь заложен фундамент тех стен, которые их разделяют, здесь корни живой изгороди, здесь устье бушующей между ними реки. Эдлин жила жизнью-без-Ордена – училась, смотрела на мир, путешествовала, влюбилась, родила ребенка…
Если изменить свою точку зрения, глядя изнутри этой разницы – рассуждает Кристофер, - то она может считать себя по-настоящему свободной. Потому что что есть свобода, как не возможность выбора? Сам же он таким «свободным» не был никогда. И, разумеется, никогда не будет. Потому что даже уезжая в другую страну, он был «в Ордене». Даже поступая в университет не размышлял о том, что можно было бы иначе.
В этот момент – под действием алкоголя, возможно – охотник очень остро ощущает свои неполноценность, возраст, увечность. Чувство острое, до боли, такое, что он не может выдерживать прямого взгляда и опускает глаза. Единственная причина, по которой он мог бы отступиться, отозвать все свои претензии, разменять робкий свечной свет на лампаду верности идее: Эдлин, конечно, заслуживает большего, чем это. Чем он.
За всю свою жизнь Кристофер никогда не испытывал такого выкручивающее руки сожаления, что он тот, кто есть. Всего лишь, слишком, и не вдохом больше. Даже напрягая всё свое воображение он не может представить, как все могло бы сложиться иначе, на каком повороте он мог бы выбрать другой путь. Не потому что кто-то решил за него, но просто потому… Что так было всегда? Так было естественно? Так было правильно?
Иначе его бы просто не существовало.
Но, может быть, тогда ему было бы, что предложить кроме жалкой свечушки, тлеющей под сердцем.
Впервые за вечер охотник не может улыбнуться. Он молча наполняет их бокалы и, неуверенно глядя в сторону, беспомощно предлагает тост:
- И все-таки… За возвращение?
Это вопрос: ты видела так много, но, может быть, ты все же рада, что ты здесь? Здесь и сейчас, сидишь в Ордене, в штабе, в Генриетте со мной, и мы уже выпили почти полбутылки джина, и в голове дымка и размазня, и эмоции такие острые, как оголенные провода. Эхом возвращается былая нервозность – пустую руку Кристофер кладет на подлокотник и нервно барабанит пальцами, потом убирает, не зная, куда ее деть, потом снова возвращает на место.
[icon]http://se.uploads.ru/KVk40.png[/icon]

Отредактировано Christopher Ritter (2017-11-12 15:32:11)

+2

23

Фама еще пару минут проводит хватаясь за старые воспоминания. Что поделать - думать о прошлом зачастую оказывается намного интереснее, чем размышлять о будущем. Воспоминания искажаются: плохие моменты стираются из памяти, а хорошие становятся даже лучше, чем были. Поэтому воспоминаниям не стоит доверять полностью. Никогда не знаешь, что именно ты помнишь правильно, а что попало под  неосознанную редакцию собственного сознания.
- И все-таки… За возвращение?
Кристофер выглядит каким-то потерянным, из-за чего Эдлин словно окатывает ведром ледяной воды, и она сразу же начинает гадать - что не так? Ее мысли мгновенно подхватывают эту ниточку волнения и идеально отрепетированными движениями быстро выворачивают вопрос наизнанку.
“Что ты сделала не так? Поэтому у тебя не может быть ничего хорошего - ты сама всегда все портишь.”
О этот хрупкий баланс, который можно разрушить одним неловким вздохом, одним словом, одним движением руки. Почему ты так несправедлив и привередлив? За что наказываешь тех, кто ничего не сделал? Как получить твое одобрение?
В любой бы другой момент Эдлин бы снова провалилась в ловушку своих сомнений, но не сейчас. Сейчас они проходят мимо, сквозь нее, утекая куда-то в пустоту. Возможно потому что алкоголь менял течение мыслей, словно они были рекой. Его влияние замедляло скорость, изменяло температуру, избавлялось от невидимых подводных камней, успокаивало волны. В спокойной воде проще плыть, даже если приходится грести против течения.
- Нет места лучше дома. - Выдыхает Эдлин, отталкивая свои сомнения еще дальше. - Единственное место, где я бы хотела сейчас быть.
Она действительно верит в то, что говорит. Места, города и страны - это все не важно, не они определяют жизнь. Важно то, с кем ты их делишь, важны люди вокруг, важны невидимые связи. Важны хорошие воспоминания, которые с годами перекочуют в разряд ностальгии, важны привычные места, когда знаешь что-то также хорошо, как свою собственную ладонь. Эдлин знает, что она оставила часть себя в каждом из мест, где когда-то жила и эти разбросанные по стране кусочки всегда будут тянуть к себе. Однако это никаким образом не меняло то, что Генриетта была ее домом.
Станет ли этот город последней станицей на дороге жизни? На этот вопрос может ответить только время.

+2

24

Очень страшно, что Эдлин тост не поддержит. Она может убрать бокал, может отшутиться, может предложить свой повод. Да и, конечно, поддержать можно так, что будет ясно, что это больше вежливость, чем искренность. Женщина замирает всего на несколько мгновений, но Кристофер замечает их и цедит каждое, как песчинку.
Потому что ответ вдруг кажется ему невероятно важным. Что же за разговор у них такой, когда бросает из стороны в сторону, словно на волнах – от пустой болтовни к словам, которые решат все.
Спустя невероятную бесконечность Эдлин словно сбрасывает вуаль, упавшую было на лицо, и смотрит прямо, тянется своим бокалом к чужому и произносит на выдохе:
– Нет места лучше дома. Единственное место, где я бы хотела сейчас быть.   
Знаете, Кристофер думал, что он слишком стар для этого. Считал себя достаточно жившим, слишком очерствевшим, чтобы дергаться, как подросток, чтобы сердце пропускало удар, чтобы вот так что-то теплое взрывалось в груди и пульс пускался вскачь. Оказывается – нет.
Поднятая волна ударяет ему в лицо, и он захлебывается, погружаясь с головой. Желание приписать заслуги себе, объяснить желание Эдлин быть здесь и сейчас тем, что здесь и сейчас они вместе острое до невероятности. Ему так хочется, чтобы в этих словах было больше, чем просто радость от возвращения в Генриетту, словно от этого зависит его жизнь. Словно они не ведут светскую, пьяную, ночную беседу, а создают судьбы. Словно они демиурги, играючи творящие мир вокруг себя и от каждого их решения рушатся горы и простираются океаны.
Ох, если бы ее ответ был ответом на то, о чем он думал, а не на то, что он произнес вслух. Одного этого было бы достаточно, чтобы не сомневаться в том, что он достоин. Но для того чтобы узнать ответ – нужно спросить. А спросить слишком, невероятно, чрезвычайно… невозможно.
Но и перестать думать о том, что это могло бы быть большим, чем просто беседа о возвращении в родной город, выше его сил.
Мысли зацикливаются на этом, ходят по кругу, как цирковые лошадки, и охотник пьет большими глотками, надеясь отвлечься, сосредоточиться на разговоре, вымести из головы все домыслы и сомнения огромной метлой.
За их спинами пропасть – и вдруг, когда Кристофер опустошает бокал, подножки, которые то и дело подставляет расползающаяся клочками чернота, становятся невыносимыми. Он не может делать вид, что ничего не случалось, не может терпеть ни мгновения больше: сомнения и страхи выкачивают у охотника такое количество сил, что кружится голова. Отчаянно хочется, чтобы перестало мотать по эмоциональным горкам, чтобы в сердце не щемило, хочется не вздрагивать после каждого слова, после каждого двусмысленного, непонятного взгляда серых глаз. Поэтому Кристофер скалится и поворачивается к пропасти лицом.
– Эдлин, – тихо и серьезно спрашивает он, сверлит взглядом стол, – почему ты пришла?
Они не могут больше топтаться на месте – дорога продолжается на той стороне. Можно построить мост, можно прыгнуть, можно взлететь, можно упасть, можно просто разойтись в разные стороны. Вариантов тысячи – но они должны уже решить хоть что-то. И сказать об этом вслух. Друг другу. Глядя в глаза.
Потому что они оба охотники – и это значит, что никто из них не умеет читать мысли.
[icon]http://se.uploads.ru/KVk40.png[/icon]

+2

25

– Эдлин, почему ты пришла?
Она может поклясться, что слышит звук бьющегося стекла. Словно воздух вокруг в один миг становится стекленным и разбивается на крошечные осколки. Сердце пропускает пару ударов, когда Эдлин понимает, что ей не послышалось, что вопрос и правда был адресован ей. Пропускает еще пару ударов, когда понимает, что ей придется отвечать. Рубикон пройден. Не осталось способов обойти ситуацию стороной или отшутиться и превратить все в просто забавную историю.
Улыбка мгновенно пропадает с ее лица и Эдлин принимает свой обычный серьезный и сосредоточенный вид. Где-то внутри она знала, что рано или поздно это произойдет. Нельзя бегать от проблемы вечно. Нельзя притворяться, что все хорошо, когда внутри все разрывается от одного взгляда. Нужно встретиться с проблемой лицом к лицу и просто надеяться, что выживешь, что все не превратится в очередное Рождество.
У Эдлин около тысячи вариантов ответа на этот вопрос, но ни один из них не был правильным. Есть столько всего, что она может сказать, но не хочет, потому что сейчас хочется говорить только правду. Она судорожно перебирает причины, стараясь выбрать ту, что подойдет лучше всего. Эдлин чувствует себя плохо подготовленным студентом на экзамене, которому задали каверзный вопрос. Можно ответить честно и рискнуть провалиться раз и навсегда, а можно постараться сплести красивую историю, которая поможет выжить и уйти с минимальными потерями.
О чем она думала, когда шла сюда? О том, что это ужасная идея. О том, что ей нужны ответы и что самой пытаться их найти было не вариантом. О том, что не могла отпустить, не могла забыть все, что произошло. Эти несколько коротких недель перед рождеством она была счастлива. Такое нельзя просто зачеркнуть и делать вид, что все отлично.
Эдлин внезапно так остро чувствует пусть и небольшое, но все же расстояние между ними. Она в кресле, он на диване, они были на разных берегах реки, между ними было препятствие. Фама знает, что если она хочет получить честный ответ, если хочет разобраться в этом переплетенном клубке из эмоций, то хотя бы физического барьера между ними быть не должно.
Поэтому она поднимается с кресла и, промедлив пару секунд перепроверяя свои эмоции, опускается на диван. Может даже ближе, чем стоило, но отступать некуда. Поможет ли это или сделает все только хуже? Кто знает. Все было бы намного проще, если бы к жизни прилагалась инструкция, если бы в мире существовало руководство к тому, как и что делать, когда все перепуталось, когда вокруг не осталось черного и белого, а лишь разные оттенки серого, когда каждый шаг может стать последним, но не идти вперед не представляется возможным. Оставалось лишь стиснуть зубы посильнее и упрямо идти вперед, что Фама и делает.
Эдлин молчит, стараясь хотя бы немного успокоить бушующую внутри бурю, что получается откровенно плохо. Мысли отчаянно не хотят становиться в ряд. Что бы ни произошло сейчас, завтра она может винить алкоголь, окружение, фазу луны и еще тысячу разных вещей. Но это завтра. Сегодня она решила бороться и не собирается отступаться от этого обещания.
Почему она пришла?
Потому что не могла не прийти.
- Ты просил меня подумать. Тогда, в Рождество, - тихо говорит Фама, возвращаясь в тот ужасный день. Она и правда думала, думала так долго, что начинала болеть голова, что эти мысли подчиняли себе весь ее день, все слова и действия. Изо дня в день это было единственное, о чем она была способна думать. - И я решила, что не поменяю своего решения. Что отпущу тебя и буду просто жить дальше так, словно ничего не было. Я решила, что так будет лучше, потому что зачем усложнять то, что и так непросто, - дыхание внезапно перехватывает, из-за чего Эдлин приходится остановиться и сделать глубокий вдох. А может быть она готовится к тому, что будет дальше. - Оказалось, что я не могу. Как бы сильно не старалась, я просто не могу, не получается. Не могу отпустить, не хочу отпускать. И у меня нет какого-то простого решения, я не знаю, что делать и не могу решить это одна.
Эдлин опускает взгляд в ожидании ответа. Как же она боится ответа. Больше, чем когда-либо чего-то боялась.

+2

26

Тишина тянется, как лента скотча. Долго, сковывающе, с противным треском. Из бесконечности в бесконечность. С кем-то созданной катушки в бесформенный липкий комок. От этого звука сводит скулы.
Эдлин встает, замирает опасливо, а после неожиданно делает пару шагов и опускается рядом с ним на диван, почти вплотную, так, что Кристофер рефлекторно пытается подвинуться, давая ей больше места и упирается спиной в подлокотник. Он и до того почти прижался к нему, ерзая на диване, стараясь сесть поближе.
И теперь они не просто близко – они у друг друга под кожей, можно целовать или отталкивать, можно видеть в глазах напротив свое отражение или разглядывать родинку у виска.
– Ты просил меня подумать. Тогда, в Рождество, – Кристофер почти незаметно кивает. Он помнит все до последнего слова: свою отчаянную кипящую обиду, страх, раны, которые они друг другу наносили. – И я решила, что не поменяю своего решения. Что отпущу тебя и буду просто жить дальше так, словно ничего не было. – Охотник отводит взгляд. Ему по силам многое, но… Можно, в конце концов, признать, что, когда она, они, все это пробралось так глубоко в него, что выкорчевывать надежды нужно будет с кровью, с мясом. – Я решила, что так будет лучше, потому что зачем усложнять то, что и так непросто.
Думать невозможно. Мысли тяжелы и неподъемны, как сваленные в кучу бревна. Что, тут раньше был лес?
– Оказалось, что я не могу. – Продолжает Эдлин после паузы. – Как бы сильно не старалась, я просто не могу, не получается. – Он все еще не может думать, слова птицами пролетают над поваленным лесом и им негде остановиться, негде свить гнезда. Вековые дубы лежат вповалку. – Не могу отпустить, не хочу отпускать.
Кристофер поднимает взгляд, смотрит в глаза напротив и ощущает, как внутри шариком катается безрукое-безногое существо, которое не может уже остановиться, даже притормозить не может, оно мчится по этим сумасшедшим волнам, бьется о стены и не умеет обезопасить себя от кочек, пригорков, углов.
Даже когда они говорят напрямую она каждой фразой роняет и поднимает его. Чертовы, чертовы, чертовы горки!
– И у меня нет какого-то простого решения, я не знаю, что делать и не могу решить это одна.
Ему приходится молчать – не для того, чтобы найти ответ, но для того, чтобы найти себя, способного ответить. Пропасть, к которой они развернулись, глубока, и над ней воет по-высокогорному холодный ветер.
Нужно опуститься на землю, он ведь человек, а не воздушный змей.
Верно?
Кристофер вдыхает, долго выдыхает. Отвечает, не думая ни о чем.
– Я понял только то, что мы ничего не узнаем, пока стоим на месте. – Это мы возникает само, из ниоткуда, и оно само по себе – ответ на все вопросы. – Я предпочитаю жалеть, о том что сделано.
[icon]http://se.uploads.ru/KVk40.png[/icon]

+1

27

Тишина быстро становится доминирующей силой в кабинете.
Эдлин не знает, сколько она сидит с опущенной головой в ожидании ответа. Всего лишь минуту? Или все же около часа? По собственным ощущениям - целую жизнь. За это время она успевает придумать миллион, миллиард возможных ответов от самых простых и понятных, до совершенно абсурдных и ничего не значащих.
Тишина настолько всеобъемлющая, что Эдлин может поклясться, что слышит шум собственной крови в ушах, она почти чувствует, как сердце проталкивает ее через все тело на бешеной скорости. Напряжение в воздухе вокруг ужасно реально, кажется вот-вот полетят молнии, а сам воздух уже готов рассыпаться в мелкий песок.
Несмотря на это и к ее собственному немалому удивлению, Эдлин остается спокойна. Сердце не старается выпрыгнуть из груди, ее дыхание разменное и глубокое. Она просто ждет, внимательно всматриваясь в обивку дивана, словно там был какой-то невероятно интересный новый мир. Посмотреть на них со стороны - ничего особенного и не происходит. Лишь два человека отчаянно старающиеся не смотреть друг другу в глаза.
Эдлин не знает, как и почему она остается настолько спокойна в этот момент. Логика подсказывает, что ее должно рвать на части, бросать из стороны в сторону, но этого просто не происходит. События последних двух недель и все эти многочисленные перепады эмоций измотали ее так сильно, что она уже была не способна чувствовать хоть что-то чистое. Хорошее, плохое, радостное, страшное, удивительное - все смешалось в какую-то серую кашу, из которой было невозможно вытянуть что-то одно, не зацепив лишнего.
А возможно она была так спокойна, потому что оказалась полностью уверена в своем решении.
Эта внезапная эмоциональная холодность и отрешенность играет ей на руку - не остается ни страхов, ни сомнений. Эдлин готова принять любой ответ, пусть только он будет честным. Искренним. От сердца, а не от разума, на который так легко могла повлиять давняя противница любых сильных чувств - логика.
Создается ощущение ожидания приговора.
Присяжные уже вернулись в комнату и передали свое решение судье, который теперь долго и старательно вчитывается в эти несколько строчек, прежде чем огласить их всем собравшимся. Он не тянет время, не создает интригу, нет. Он всего-навсего делает свою работу.
Эдлин не знает, подсудимая ли она в этом примере или случайный человек из толпы зрительного зала позади основных фигур. Ведь в секунду перед оглашением решения молчаливо замирают все - и те, чья жизнь зависит от этих нескольких слов, и те, кто случайно там оказался.
Черная бездна что-то шепчет ей, тихо-тихо, но так сладко, что невозможно не слушать. Эдлин лишь криво улыбается этой черноте, зияющей холодом, улыбается так, словно та была ее старой подругой. Не так далеко от правды, если подумать.
- Я понял только то, что мы ничего не узнаем, пока стоим на месте. Я предпочитаю жалеть, о том что сделано.
Ответ приходит внезапно и именно тогда, когда Эдлин уже кажется и вовсе перестает ждать. Когда уже готова подняться и уйти куда-нибудь, только бы спастись от этой ужасной тишины. Она поднимает голову и старается смотреть куда-то за плечо Кристофера, принимается разглядывать стену позади, чтобы сохранить хоть какую-то часть чистого рассудка.
Первые пару секунд она не совсем верит в то, что слышит. Затем быстро разбивает фразу на слова, переваривая каждое из них по отдельности. Ей совершенно не от чего отталкиваться, поэтому приходится прогонять фразу через себя снова и снова, пока она не становится едва уловимым ощущением где-то в районе солнечного сплетения.
- А как же... - Эдлин теряется на несколько секунд, не зная, что именно имеет в виду. Орден? Опасность? Неопределенность? Долг? Прошлое? Секреты? Варианты продолжают появляться в голове один за другим и она уже не знает, какой именно стоит выбрать. Каждый из них подойдет, но каждый из них не совсем правильный. - да все вокруг, на самом деле... Это будет непросто.
Кажется, только сейчас она наконец понимает весь масштаб происходящего. Понимает, сколько всего изменится, сколько всего придется поменять, чтобы это таинственное “мы” имело крошечный шанс на существование. И это уже не какие-то странные и беспочвенные волнения, это самые настоящие преграды, которые придется помаленьку разбирать. День за днем. Камень за камнем.
- Ты уверен?

0


Вы здесь » Henrietta: altera pars » beyond life and death » the devil's own luck


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC