«Боли как таковой Гаап не испытывал, как и обычных эмоций. Он снова сделал несколько кругов по помещению – время, которое ничего не значило для высшего демона, могло стать решающим фактором в жизни или смерти этого дурашки-детектива...» читать далее
В этот город идёт много дорог, но никто вам не скажет, что приехал сюда просто из любопытства. Почему же? Всё просто. Этот город окутан тайнами и многовековой историей, которую каждый житель может поведать лишь шёпотом. В этом городе есть Потерянное озеро, где легко можно пропасть и самому. Что-то странное в густых лесах. Зло ходит рядом с добром. Это не простой городок в Канаде. Это Генриетта, и она вас не отпустит просто так.
HENRIETTA: ALTERA PARS
Генриетта, Британская Колумбия, Канада // октябрь-декабрь 2016.
// LUKE
ЛЮК КЛИРУОТЕР
предложения по дополнению матчасти и квестам; вопросы по ордену и гриммам; организационные вопросы и конкурсы;
// AGATHA
АГАТА ГЕЛЛХОРН
графическое наполнение форума, коды; вопросы по медиумам и демонам; партнёрство и реклама; вопросы по квестам;
// REINA
РЕЙНА БЕЙКЕР
заполнение списков; конкурсы; выдача наград и подарков; вопросы по вампирам и грейворенам;
// AMARIS
АМАРИС МЭЛФРЕЙ
общие вопросы по расам; добавление блоков в вакансии; графика, коды; вопросы по ведьмам и банши;
// GABRIEL
ГАБРИЭЛЬ МЭЛФРЕЙ
общие вопросы по расам; реклама; заполнение списков; проверка анкет; графическое оформление;
//
«Землетрясение» ~ S. Fane [28.11] // «Дом на перекрёстке» ~ C. Ritter [28.11]

Henrietta: altera pars

Объявление


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Henrietta: altera pars » beyond life and death » время глотать стекло;


время глотать стекло;

Сообщений 1 страница 17 из 17

1


http://s4.uploads.ru/r2Mn7.png
x x x x x ВРЕМЯ ГЛОТАТЬ СТЕКЛО x x x x x x x
Sunny Abberton & Olivier Campbell.
Start!Канадский автобус // Июль 2016.

Определить это будет возможно, как только мы поймем во что играем. Из-за Оливера кажется, что до вскрытия собственного черепа о жаркий асфальт его отделяет мгновение. Из-за Оливера его дом превратился в сплошной нанос из исписанной бумаги, да и сам Санни истончился, подобно такому же желтеющему листу: человеческие руки неминуемо портят все, к чему прикасаются.

+4

2

Санни нетерпеливо перелистнул страницу, едва унимая стучащее чувство предвкушения. Еще несколько глав остались позади, прежде чем неугомонный ветер начал сминать шершавой гармошкой просвечивающую от яркого солнца бумагу, наслаивая ее на подвижные пальцы.

Сюрреалистичный щит, надежно ограждавший его от внешнего мира, пал от череды громких звуков и оклика закрепившимся именем. Не сразу взгляд стал осмысленным, сначала Эббертон смотрел куда-то, будто сквозь силуэт автомобиля и лишь затем — яркий всплеск, каким отличалось любое появление эксцентричного критика, выдернул его из истории окончательно, подсекая куда-то в солнечное сплетение. Первое, что думает он, фокусируя взгляд на знакомых чертах лица: (пре)красный. Но говорит:

Вычурно, — нервно заулыбавшись, он зачем-то подтягивает себя ближе к гладкому, нагретому лучами павильону, словно Кэмпбеллу в любой момент могло взять и прийти в голову швырнуть худощавого учителя литературы в багажник. Все в Санни Эббертоне выдавало кричащее недоверие к собственной расе. Впрочем, делать с ним ничего не собирался. Главным образом потому что для всех покинутых жизнью оболочек — учинение кровавой бойни представлялось единственным путем к бессмертному существованию.

Несмотря на это, у Санни быстро сложилось впечатление, что причиной аналогичного проявления участия со стороны читаемого каждой собакой личности служила вовсе не принятая второй религией канадская вежливость, и даже не скрытый ворох маньякальных желаний, а обыкновенная скука, нагнетаемая микрокосмом провинциального городка: здесь редко происходило что-либо интересное и как правило из мелочей люди умудрялись раздувать настоящую сенсацию.

Если первым предложением Кэмпбеллу удавалось пригвоздить собеседника к поверхности, второго с лихвой хватало, чтобы без рук затолкать ему в уши пузырек скарабеев и кипящего масла, заглушая и разрушая словами, вместе с остатками самооценки. Злобный фокус. Когда взгляд пробегается по толпе студентов, чья одежда и волосы напоминали все цвета неоновой радуги и возвращается к дорогой иномарке, Санни в очередной раз успевает подметить, неизменно, прямо как когда их представили друг другу впервые, с каким безбрежием гедонисту-критику все-таки доставляет всегда быть в эпицентре событий. Преимущественно от того, что он куда более привычен становиться этим эпицентром, чем бледное пятно Эббертон. Подобные (не)люди, думает он, — ходячий источник стресса, достающий везде и всюду, как фильмы с Кристен Стюарт. С другой стороны — притягательны. Страшные тайны, хранящие все про всех, а про них — никто. Ведь и нечего, кажется, — все уже стало общественным достоянием. Но отчего-то его подобное не умиротворяло. Хотелось бы верить, что (не)люди, способные быть на виду и скрывать свой вампиризм — не опасны...

Пожалуй, сегодня обойдусь, как обычно. Спасибо. Попробуй однажды тоже... прокатиться с земными удобствами. Возможно тебе даже понравится. — Поочередно подпирая книжный переплет подставленными полуденному свету ключицам и подбородком, он снова отгородился книгой, едва автомобиль тронулся с места, но с тех пор не выцедил и строчки.

И все же, осмелившаяся влюбиться в такого писателя женщина скорее замучает себя до смерти, словно бабочка, бьющаяся об оконную витрину. Или окажется настоящей дезертиркой с Венеры. Тогда, вдвоем с Оливером, они займут его гроб из красного дерева, обитый красным бархатом и красным золотом (лучше рубинами, ведь золото придется покрасить, а это — фальшиво), непременно двухместный и неприлично дорогостоящий. Его это развеселило.

Санни не знал, сколько отведено медитировать мантрами про себя, дабы мысли материализовались, стоило ли прокручивать их чужими интонациями 'фальшиво', 'посредственно', но вырвавшееся из рук издание Д'Альбера сразу же убедило его в эффективности подобных стратегий, едва хорошо знакомому и вполне материальному образу без особых усилий удалось возвратить ему привычную растерянность, плавно накалявшуюся до легкого раздражения, переплетаясь с оным сиамскими близнецами.

Отредактировано Sunny Abberton (2017-10-30 10:55:44)

+3

3

Сначала идет запах. Чувствуется даже из другого конца помещения. Сладковатый, забивающий ноздри. Ни с чем не перепутаешь. Так пахнут только такие же, как он. Оливер даже не разворачивается сразу, только склоняет голову, чтобы получше прислушаться к гомону, улавливая из него особенно неторопливое сердцебиение. И только после находит взглядом его обладателя, растягивая губы в улыбке, не предвещающей абсолютно ничего хорошего.

— Хэй, тебе стоит передохнуть. Развлечься, что ли. Оливер, тебе так не кажется? — щебечет его агент, прелестная женщина, к слову. Так и не скажешь сразу, что это пробивная сучка, которая сотрет в порошок, раздавив каблуком, ради достижения своей цели. Кэмпбелл лениво потирает пальцами переносицу, чуть спустив солнцезащитные очки на нос. Генриетта кажется.. мрачной. Не то, чтобы ему особенно не нравится этот город (выбирать было не из чего). Просто Оливеру, привыкшему к шуму и суете, было здесь откровенно скучно. И он искал себе невольное развлечение между коротанием времени над ноутбуком.

И, кажется, свою цель он находит еще в первый месяц пребывания в городе. Казалось бы, взрослый мужчина заперт в теле подростка. Но сколько Эббертон не пытается убедить Оливера в своем возрасте, чем дольше он об этом рассказывает, тем больше самому Кэмпбеллу кажется, что его просто обманывает школьник-переросток. Это средоточие юности и нелепости даже умиляет Оливера. А еще больше интереса добавляет та самая маленькая тайна, что они делят на двоих. Это сразу ощущается. Запах. Не тот, что описывают в книжках, дополняя всякими непривлекательными вещами, говоря о мертвечине, или чем-то таком. Для своих он скорее приторный. Как если бы кто-то переборщил с парфюмом, и сладость его можно было ощутить даже на расстоянии. И кажется, что вот оно — то самое.

У судьбы есть чувство юмора.

Тем самым оказывается парень, пытающийся слиться со стеной. Это — интригует. Никто не может игнорировать Оливера. И бегать от него; избегать общества под самыми нелепейшими предлогами. Нет, серьезно. Наверное, он становится персональным мучением для несчастного в череде дней. Таких, как сегодняшний.

— Эй, Саншайн, — окно спорткара опускается, и Оливер с фактически физическим удовольствием ловит на себе взгляд, который мысленно именует "оленьим", — чудный денек, правда? — настолько чудный, насколько может быть, если не учитывать, что ярко светит солнце, которое может убить тебя за половину секунды. Кэмпбелл почти привычно вертит печатку на мизинце правой руки, а после окидывает долгим заинтересованным взглядом чуть сгорбленную фигуру снизу вверх и обратно. В голову неожиданно приходит задвинутая ранее мысль о том, что видимо, парнишка ждет автобуса.

— Может, тебя подкинуть? — рядом негромко переговариваются ученики, с толпой которых Санни легко сливается. Нет, правда, как в школе его не принимают за своего? Некоторые старшеклассники выглядят взрослее него. Оливер не расстраивается, когда ему отвечают отказом. Как и не расстраивался, когда это же происходило ранее. Потому что придерживается мысли, что не все должно падать с небес сразу.

— Земными удобствами, говоришь? — решение находится практически сразу. Школьники расступаются, когда Оливер небрежно паркует своего красавца недалеко от остановки и стремительным шагом преодолевает то расстояние между ними, вставая рядом, нависая, точно над жертвой, которая еще не догадывается, что именно ее ждет.
— Что ты... О, боже, — Оливер даже моргает пару раз, когда видит собственную книгу (недешевое, кстати, издание!) в красивом переплете и вытягивает (вырывает) его из чужих рук. Смотрит на страницу, читая свои же строки и чуть кривит губы,
— Я думал, у тебя более изысканный вкус, Саншайн, — растягивает прозвище на французский акцент, небрежно захлопывая книгу, глядя с непередаваемым скептицизмом и упреком.

— Все остальные книжки для девочек-подростков уже закончились? Как ты мог перейти на такую откровенную безвкусицу? — нет, на самом деле, он считает не совсем так. Но действительно полагает, что этот период его писательства — не самый лучший. Оливер молчит, поджимая губы, будто его лично задевает выбор книги Эббертоном, а после продолжает,
— Он пишет так, точно хочет произвести впечатление на кого-то. Серо, скучно и посредственно. Бездарность, неуместная гордость и литературный аристократизм. Слишком часто употребляет какие-то странные и опошлившиеся афоризмы, и, — подходит автобус и Оливер кривится как от зубной боли, взмахивая несчастным изданием. Он не понимает, какие именно чувства у него вызывает осознание того, что Эббертон оказался поклонником его бывшего "я". Очень двоякое ощущение.

И хорошо бы сейчас вернуть книгу и усесться обратно в машину, но Кэмпбелл неожиданно четко разворачивается и заходит в автобус, только локтями не толкаясь для полного счастья, усаживая свой царственный зад возле окошка, оставляя место рядом с собой, отворачиваясь к стеклу едва ли не показательно, дождавшись, пока картинка за ним сдвинется, и только после поворачиваясь к своему собеседнику,
— Ты меня заставляешь меня грустить, Санни, —  он тянет это с театральной драматичностью, но улыбка, притаившаяся в уголках его губ, дает понять, что это несерьезно. И вообще, Оливер едет на автобусе. На автобусе. Оливер. В последний раз такое было лет тридцать назад.

Отредактировано Olivier Campbell (2017-11-01 11:47:38)

+2

4

Разве пытаться произвести впечатление на кого-то, — обязательно плохо? — Санни выдерживает прямой взгляд, но порывается отступить на шаг, того и гляди промяв собой одну из надежных стен автобусного навеса. Кэмпбелл его совершенно не слышит, войдя в раж критики над очередным неугодным ему произведением, и за неимением альтернатив к словесной обороне, Санни следует за его мыслями с тихими вздохами побежденного.

На самом деле, книга его потрясла, однако вовсе не стоило брать ее с собой, теперь, когда он едва ли решится потребовать ее обратно из рук критика. Живя с постоянным чувством разочарования в себе, Санни, как никто другой, осознавал в тот момент отчего такие же потерянные души готовы сворачивать шеи, протягивая к нему свои взгляды, как цветы — бутоны и листья к солнцу: Оливер нес себя, будто вне всякого сомнения он, а не Санни, назван в честь наиярчайшей звезды системы — каждый его жест отмечен чем-то особенным. Вопреки ожиданиям многих, приобщение к прекрасному не уподобляет тебя равным ему, наоборот — чем ближе, тем сильнее тускнеешь, пока не истлеешь, не ослепнешь вовсе, чтобы не видеть, не замечать себя со стороны.

Действия Оливера в очередной раз заставляют его озадачиться: наблюдая, как демонстративно отгораживается он невидимым экраном от остального мира, должен ли Санни занять место рядом или правильнее будет покинуть компанию? Правда, бедняга не знал с какой стороны следует подступаться к этому человеку, совершенно теряясь на фоне излучаемых жестов. Даже после своей смерти, Оливер не станет заурядным пособием по анатомии, а превратится в загадку, насмешливо разрезающую застывшей полуулыбкой, непоследовательную и некогда пересекавшую на своем лице тени страсти и бессердечия. Если не хочешь раствориться под очередным напором, думалось Санни, — стоило заявить о себе раз и навсегда. Но и в прошлые разы выходило несообразно, да и потом, возможно и Оливеру было совсем не приятно чувствовать его бледную кожу, натянутую на кости, в подобной близости.

Однако Санни предпочитает золотую середину, опустившись на самый край, за что едва не расплатился, когда автобус качнулся, словно намереваясь высечь из асфальта искры.

Ты заставляешь меня грустить, Санни.

Mais non. Это тебе просто скучно и ты донимаешь меня, — констатирует он, потирая колени и отчаянно желая провалиться под землю или исчезнуть в клубах декоративного дыма. Зачем Оливер так говорит? Брошенная в него реплика по новой вселяет знакомое чувство тревоги, напоминая, что вечный источник нервозности в любой подвернувшийся момент способен выкинуть что-нибудь непредсказуемое, — Только не вздумай швырнуть книгу в окно. Оливер. Смотри сюда, на ней даже виднеется экслибрис.Литературный аристократизм, который ты высмеиваешь. Санни сдул непослушные пряди со лба, протягивая ладони к книге, словно бы пытаясь обнять ее и утешить, но нерешительно замер, осторожно проникая между страниц и обводя орнамент на корешке, в почтенной близости от чужих пальцев, — ему не хотелось выставлять себя дураком, но Эббертоны всегда отличались бережным отношением к писательскому труду, — Может быть, ты держишь в руках настоящее сокровище, лично подаренное кому-то и вынесенное из дома при пожаре. Никогда ведь не знаешь. — В состояние полудремы, он несколько раз повторил замысловатые линии, каждую со своим назначением, отчетливо ощущая, как сердце отсчитывает время.

Вопреки всей странности и абсурдности, почему-то именно сейчас бегство перестает быть единственным возможным выходом и ему вдруг кажется неумолимо правильным просидеть вот так вечность, с Оливером: необъяснимая притягательность лишенной загара кожи, с удивительным изяществом касающихся страниц подушечек, неожиданно внушили Санни картину, в которой эти одаренные талантом пальцы, тянут его за волосы и лениво наматывают на себя темные пряди. Устыдившись подобной мысли, Санни требовательно повлек за собой книгу.

Зачем только ты вообще сел в этот автобус.

Отредактировано Sunny Abberton (2017-11-04 12:21:18)

+2

5

— В этом случае, да. Санни, — еле заметным жестом Оливер ведет плечом, выражая свое недовольство, — Писатель должен творить ради себя. Не ради признаний. Не ради славы. Не ради лести эфемерной девчонке, — он понимает, что заговаривается, и замолкает, заходя в исчадие Ада, именуемое ныне "автобусом".

На самом деле, это почти интересно. Кажется, каждый раз он дает несчастному парнишке новые и новые испытания, но тот стойко выдерживает их, несмотря на то, что Кэмпбелл навязчиво крутится рядом. Как вот сейчас. Санни едва ли не падает с сидения. Движение почти неуловимое, но не для тех, кто считаются идеальными хищниками от природы. Оливер даже несколько подается вперед, чтобы удержать от неприятного приземления, но Эббертон сам выравнивается, усаживаясь. Блики света падают на его переносицу, и Оливер чуть сужает глаза, глядя неотрывно. Тонкая кожа ему напоминает пергамент собственных книг, расчерченный солнечными лучами. Россыпь веснушек, созвездия родинок. Это становится практически откровением. «Ты мог бы стать моей музой,» — хочет сказать он. Но молчит, только склоняя голову, кажется, доводя еще больше и без того смущенного парня. Кэмпбелл же должен ценить искусство. И сейчас он видит его, удивленный тем, что ранее не обращал внимания на это.

Санни начинает говорить, и наваждение рушится, разбивая повисшую тишину. Оливер только улыбается в ответ, пробегаясь пальцами по страницам, покачивая головой,
— Хорошо, ты не заставляешь меня грустить. Но с такой любовью к художественной литературе — как ты учишь детей? — кажется, он несколько громче разговаривает, чем это необходимо, потому что Кэмпбелл видит, как к их беседе начинают прислушиваться, и снижает тон голоса, говоря ниже и тише, в пределах слышимости только Санни.
— Так вот, расскажи мне, чем он тебе нравится. Обещаю даже не насмехаться. Ну, постараюсь, — он улыбается так открыто и искренне, что кого-то это даже бы напрягло, а после отмахивается, удерживая книгу, — Я не варвар по отношению к книгам, Саншайн. Даже таким.

— ..на ней даже виднеется экслибрис. — Оливер смотрит покорно, хотя за те пару минут, что держит издание в руках, успел изучит знак вплоть до мельчайших деталей. Чуть кривит губы, но ничего не говорит, проглатывая колкую остроту, только пожимая плечами, — Для тебя это что-то значит? — неожиданно интересуется, а после фыркает, — История книги не делает ее более ценной в руках владельца. Суть в строках. В том, что, — он берет чужое запястье, проводя большим пальцем по виднеющимся венам, чувствуя биение чужого сердца невероятно четко, как если бы оно слышалось прямо в его ушах, — что заставляет сердце биться быстрее, — касается подушечкой пальца, что несколько теплее (питался совсем недавно), чем светлая кожа Эббертона, центра запястья, после выпуская.
— Главное, не произвести на кого-то впечатление. А вызвать душевное сопереживание. Единение. А это очень трудно сделать с помощью пафоса и высокопарности. — Кэмпбелл раскрывает форзац, опуская взгляд, проводя ладонью по страницам, точно пытаясь прочувствовать все то, о чем только что говорил. Видит собственную фамилию, позволяя себе усмехнуться, пробегаясь пальцами по темным буквам, вытесненным во все том же пафосном стиле, и смотрит далее.

— L’amour, c’est quand on n’obtient pas tout de suite ce que l’on désire, — гласит первая страница с посвящением, и Оливер едва ли не передергивается. Только негромко выдыхает и аккуратно передает книгу в чужие руки, уступая, возвращая ее владельцу. Автобус подпрыгивает на очередной кочке, и Оливер сдавленно выцеживает ругательство сквозь зубы. Нет, серьезно, почему люди все еще пользуются вот этим? А еще очень хочется настучать по голове водителю и напомнить, что он везет не дрова. Вопрос отвлекает от секундных мыслей, полных праведного гнева, звуча даже неуместно в контексте их беседы,
— Как зачем? — он, кажется, действительно удивляется вопросу. Смотрит внимательно, но не скрывая некоторого веселья во взгляде, как если бы задумал какую-то славную шутку и ждешь ее результата, — Ради тебя, конечно.

Кэмпбелл недолго молчит, актерски выдерживая выразительную паузу, после добавляя вполголоса, даже чуть склоняясь к Эббертону, точно желая поделиться каким-то секретом. Впрочем, то, что Санни услышит его в любом случае в силу неких физиологических особенностей, Оливер напрочь игнорирует,
— Фактически единственная личность в городе, которая меня интересует, которая имеет такую же маленькую тайну, как я; и, — он смешливо морщит нос. — Совершенно девичий вкус в книгах, — пытается напрочь меня игнорировать. Разве это не вызов, который я просто обязан принять? Зато отсюда ты не сбежишь.

Отредактировано Olivier Campbell (2017-11-05 05:40:31)

+2

6

Можешь смеяться, но мне кажется, я — как и он: человек, который хочет, чтобы его наконец заметили... — Санни с неловкой досадой разглядывает свои руки, огорчаясь тому, как легко повелся на провокацию умелого критика и сболтнул лишнего. — Всякая книга находит своего читателя. Ты ничего не почувствовал, потому что смотришь на текст, а не на душу произведения...

Его голос осекся под прикосновением с такой нежностью, отчего от самых кончиков пальцев, по рукам, по спине, по шее поднялась волна мурашек: лучше бы Оливер резал его ножом. Взгляд лишь на секунду задерживается на бледных, лишенных здорового оттенка губах, проскальзывает от центра к уголкам, прежде, чем поднимается выше, и Санни не без усилий удерживает внимание на проносящемся за прозрачным стеклом пейзажем города. Стыдно, словно ученику, что воспользовался трепетной любовью своего наставника, дабы подтолкнуть его к незначительному на первый взгляд, но одновременно интимному касанию, взвинтившему чувства до ненужной остроты.

Это признание, с ними всегда непросто, — не успел он сообразить одернуть кисть, которую словно стянуло кожаной перчаткой, что-то в его груди неприятно шевельнулось, сместило жгуты на надежно подсохших ранах. Привычным жестом Санни скрестил руки на груди вместе с книгой, обнимая, как родное дитя, — Вот когда я делал предложение своей невесте, то чуть не умер,умер, правда уже потом. В неловких ситуациях он порой говорил вещи, на которые не особенно жаждал получить реакцию, глупо улыбаясь или, прямо как сейчас, принимаясь поспешно заправлять спадающие локоны за уши. Приятная близость нескольких сотен страниц и твердого переплета внушала иллюзию огражденности, не позволяя другим посягнуть на его сокровенные мысли.

Ради тебя, конечно...

Он снова смотрел на Оливера прямо, хоть и немного разочарованно, исследуя знакомые черты во все глаза, будто бы только сейчас в них дорисовывалось нечто новое. Сложно сказать, заставлял ли он себя поверить в искренность мужчины перед ним, потому что втайне желал себя в ней убедить, или потому что природное сопереживание наивного Эббертона всякий раз услужливо подталкивало его в нужном направлении, в какой-то момент, ему даже показалось, что на него влияло гипотетическое «жульничество» Кэмпбелла с природой вампирских способностей.

Я не верю тебе. — Вот так, как он с тайным молчаливым превосходством отметил, подозрительный интерес писателя-критика разрешался всего лишь одиночеством и невыносимостью наедине со своей тайной? Слишком мелко, для литературного гения Оливера Кэмпбелла, пугающей и манящей неизвестности во плоти. Санни вдруг ощутил укол ребяческого любопытства, ведь никогда не спрашивал писателя о его жизни: об истинном возрасте, о том, как давно он очнулся среди вечных, искал ли голодного бессмертия сознательно, устав от сытой роскоши, в конце концов, переход мог случиться и относительно недавно... Эббертон не отрицал некоторой наивности и нелюбви к вампирам, но все же кому, как не ему, знакомо чувство потери, когда на многие версты не найдется никого, готового разделить с тобой тяжесть этого бремени. Оливер наверняка это заметил и снова дурачит его, провоцируя, как шестнадцатилетнего, на понятную лишь одному участнику игру, становившуюся все темнее и глубже.

Давно ты встречал кого-то, похожего на себя? — Обтекая деликатную тему возраста и ненавязчиво способствуя ее раскрытию, он, тем не менее, не смог отмахнуться от липкого и навязчивого подозрения, что Кэмпбелл с легкостью раскусил, о чем именно поинтересовался терявшийся в его присутствии сорокалетний мальчишка, и добавил:

Только правду за правду. — Передернувшись от щелчка затвора камеры, вертевшейся в руках одной из поочередно позировавших на нее студенток, Санни машинально перешел на полутона, а затем и вовсе почувствовал физическую необходимость отзеркаливания жестов противника — ненавязчиво подаваясь вперед и почти доставая ртом до уха Оливера, Санни отчетливо различил, что запах, запутавшийся в светлых волосах, до боли напоминает ему о чем-то солнечном и неназванном, ограничить которое в определениях — означало бы варварски исказить всю его неповторимую суть, — Тебе не очень-то нравятся автобусы, а я не в восторге от нечисти.

Оливер притягателен, умен и загадочен, но к горестному сожалению — отягощен знанием всего перечисленного. Санни недовольно фыркает, вынужденный отстраниться раньше, чем лихорадочные движения автобуса вновь застанут его врасплох, вспарывая связки тактильных чувств вдоль и поперек случайными прикосновениями — и без того слишком размашистый вихрь эмоций вызывает незнакомый ему человек.

К тому же, ты напрочь забываешь, каким опасным может быть живое существо, загнанное в угол. — Попытка прочитать Оливера по глазам напоминала поиски монеты в сумеречной воде залива: смотришь в самую глубину души, а в итоге понимаешь, что не можешь разглядеть ничего дальше собственного отражения: — Как бы прежде я ни боготворил твои произведения, но я точно не тот, кто тебе нужен. И не стану участвовать в твоих играх.

+2

7

— О, — звучит глубокомысленно, и Оливер, кажется, действительно задумывается. Смотрит внимательно и цепко, окидывает взглядом снизу-вверх и обратно, точно пытаясь увидеть насквозь, — Такой вариант я не рассматривал. Но я поразмыслю над этим. — он трет пальцами подбородок, задумчиво склоняя голову набок, чувствуя, как чужое сердце начало стучать чуть быстрее. Подушечки пальцев все еще ноют от легкого касания, навевая какую-то меланхоличную тоску, но Кэмпбелл задвигает ее подальше, предпочитая продолжить разговор. Он слушает с явным удовольствием, даже своеобразную критику, только сдержав смех на фразе про "душу произведения". Уж кто-то, а Оливер точно знает о душе этого произведения абсолютно все. Но пока не решается сообщить об этом, чтобы не показаться комичным или нелепым.

— Невесте? — несмотря на весь отстраненно-равнодушный вид, это слово падает как-то тяжело и напряжно. И тело невольно подбирается, заставляя приложить усилие, чтобы вернуть мышцы в ту самую, несколько пижонскую расслабленность и напускную расхлябанность, — А ты скрываешь много секретов, верно? — он дергает уголком губ в подобии улыбки, но более ничего не добавляет, не желая давить или заставлять. Но все же что-то внутри сворачивается в холодном интересе.

— Не веришь? — достаточно забавное и смелое заявление для того, кто пару минут назад мялся перед сидением автобуса, не решаясь на него присесть. И что ты за птичка, Санни? Кэмбелл щурит глаза, не столько удивленно или возмущенно, сколько заинтригованно, пытаясь дотянуться до сути, что скрывается за поистине мягкой внешностью.
— Я очень редко обманываю, Саншайн, — несмотря на довольно неправдоподобную улыбку, что сопровождала эти слова, Оливер совершенно честен. Он легко ведет плечом, точно стараясь сбросить с себя ярлычок обманщика, и поворачивает руки ладонями вверх, сопровождая этот молчаливый жест выразительным взглядом, — Спроси — и я отвечу.

Санни интересуется, кажется, искренне и наивно, но Оливер умеет читать между строк. Потому позволяет себе короткую усмешку, проводя пальцами по собственному колену, затянутому в деним, потирая зудящие подушечки.
Лет десять назад, — он говорит спокойно — чертовски — и абсолютно серьезно, без ужимок и улыбок, которые обычно встречал, задавая аналогичные вопросы в свое время.
— Предвещая мысли в твоей голове, — его голос становится еще тише, еле-еле пересекая грань слышимости, о которой им можно было и вовсе не думать, находясь столько близко, — мне почти сотня лет. Скоро юбилей, — Оливер позволяет себе улыбнуться, ненавязчиво скользнув языком по клыкам, невольно, скорее машинально, очерчивая привычно острые зубы кончиком.

А после хмурится, покачав головой, потирая ладони друг о друга, отвлекаясь взглядом на парящие в воздухе, подсвеченными солнечными бликами пылинки, — Я же критик, Саншайн. Говорить правду для меня — стиль жизни. Как и говорил, предпочитаю не лгать, когда этого не требует ситуация, — Эббертон наклоняется ближе, и Оливер невольно вдыхает, втягивая воздух через нос, он ощущает запах Санни — свежий и легкий, не такой приторный, как казалось. А после опускает взгляд на пульсирующую венку на его шее и медленно моргает, чувствуя, как зазудело в деснах. Откровенно залипает на пару мгновений на светлой коже тонкой шеи, настолько палевно, насколько это вообще возможно, но тут же отводит взгляд, не желая пугать. Оливер давно способен себя контролировать, но в данный момент, слыша ток чужой крови, особенно пахнущей так хорошо и многообещающе, он фактически чувствует, хоть и знает, что это невозможно физически, как его зрачки расширяются, грозясь полностью поглотить голубую радужку. Выдыхает несколько громче, чем надо, фокусируясь на разговоре, борясь с желанием снова облизать клыки.

— Мне не нравятся автобусы, это правда, — соглашается Кэмпбелл немного просевшим голосом, а после поджимает губы, слыша про нечисть. Раз уж они решили поговорить начистоту, то почему бы и нет, — Ты должен понять, Санни. Мало кто из нас выбирает это. Мало кто в восторге от подобных себе. Но приходится с этим мириться или существовать вечность в полном одиночестве. Я не знаю, что случилось, да и, — Оливер обводит долгим взглядом пространство вокруг них, — место здесь явно не подходящее для бесед, но. Ты не должен использовать свой случай как мерило для прочих.

В этот раз их взгляды пересекаются, и Оливер не отводит собственный, смотрит с тягучим интересом, любопытством, ранее от тоски и уныния, теперь же перерождающимся во что-то более глубокое и темное, а после качает головой, — Я думаю, ты не причинишь вред существу. Даже такому, как я, — короткий смешок, после Кэмпбелл самодовольно закусывает нижнюю губу, — Ты не говорил, что боготворил их.

Фраза про игры даже несколько осекает, сбивает атмосферу, заставляя почувствовать секундную растерянность, но Оливер справляется с этим быстрее, чем кто-либо мог, только улыбаясь так очаровательно, как только может.
— Если бы я играл в игры. Санни. Поверь, я бы не затягивал их на такое длительное время. Можешь не верить мне, но это так. — Он прокручивает кольцо на мизинце, отстраненно думая о солнечных лучах, что падают на его лицо.

Отредактировано Olivier Campbell (2017-11-08 06:35:53)

+2

8

Не стоит разговаривать со мной, как с ребенком. — Санни смешно хмурится, к ужасу своему и смущению понимая, что возраст и опыт Оливера дают ему на это полное право, отчего и упрек звучит уже совсем непохожим на угрозу, а скорее приобретает форму учтивой рекомендации. И как только он умудрился не замечать ничего подобного ранее? — Пусть тебя не вводит в заблуждение моя наивность.«Незрелость», он хотел сказать?

«Я смогу за себя постоять», — он оставляет увеличивающемуся между ними расстоянию. «Но надеюсь, мне не придется», — голос внутри него раздается почти доверчиво. В глубине души, зародилась шаткая вера в слова Оливера, мягкая надежда, что его кумир окажется непохожим на прочих вампиров, алчущих крови первого встречного, и в то же время — обманывать себя он не спешил. Видя, что его собеседнику необходимо было переварить лошадиную дозу информации, он благородно оставил его с разговорами до конца поездки, за что Санни почувствовал нечто, соизмеримое с короткой благодарностью.

Очнулся Эббертон только на выходе из автобуса, рассеянно озирнувшись по сторонам, выудил сигарету, зажег, запоздало вспомнив о вежливости, и предложил Оливеру, прилежно изображая вид, будто бы решение остаться в компании критика всецело носило самостоятельный характер. Автобус, кажется, тяжело вздохнул над ним, миновал конечную, прежде, чем скрыться за парком, оставив растерянного Санни разбираться с севшей на хвост проблемой, что по-прежнему нависала над ним, подобно летнему солнцу.

Я живу чуть ниже, по склону. — Кивнул брюнет, неторопливо затягиваясь и выдыхая сизый дым в сторону одной из построек, затерявшейся среди однообразия аккуратных рядов и безукоризненно зеленых лужаек. (Изнутри же, большинство домов выглядел обжито и устало.) — Однако не уверен, что смогу предложить тебе что-то покрепче моего девичьего вкуса в литературе.

Он был искренне убежден, что избалованный вниманием писатель вежливо откажется от предложения. Сама формулировка вопроса непрозрачно намекала на предрешенный исход. В конце концов, чем могут заниматься наедине два вампира, совершенно не вынужденные притворяться, как обычно? Ответ пришелся неожиданно, как и все, связанное с Оливером.

В прибранном помещении тянуло сладким запахом шиповника, разросшегося под окнами, и свежеобкошенной травой. Пропуская спутника вперед, Санни с плохо скрываемым удовольствием подставил лицо прохладе кондиционера, тут же ослабляя все это время душившую его петлю галстука, вместе с ним наспех избавляясь от пиджака и расстегивая рубашку. Совершать привычные обряды при госте, с которым даже не чувствуешь себя в безопасности, он не стал, однако на хорошо знакомой территории к нему вернулась толика прежней уверенности, заставив его будто бы небрежно бросить через плечо короткое «располагайся, здесь в каждом углу библиотека». Что-то внутри него каждый раз напряженно вздрагивало и замирало, едва Оливер изучающе подавался ладонью к очередному экземпляру родительской коллекции, который до этого помногу раз лелеяли его руки, а еще, когда он с видом человека, познавшего всю литературу на свете, волнительно перебирал авторов поименно, словно произносил его собственное имя с положительным одобрением.

Всполох из ярко-лощеных, нетронутых временем переплетов среди томительного запаха дерева и лака, заставший Оливера врасплох, вызвал у Санни улыбку в тайном, невинном самодовольстве: среди прочих элементов гостиной, буквально кричащей о тщательном подборе и безукоризненном вкусе прежних хозяев, само существование безызвестных экземпляров во всех смыслах подвергало сомнениям предыдущие аспекты.

У моего отца свое печатное дело. Иногда прошу его об услуге для своих студентов, — зачем-то пояснил он, заметив так, словно никого в современном мире подобным уже не удивишь; — Он тоже заядлый критик и любит поворчать, что им не место рядом с Конрадом и Джеймсом, — в подобных дискуссиях Санни нередко проявлял себя литературным бунтарем, самой интонацией давая понять, что каждая книга заслужила свое почетное видное место не меньше, чем признанные шедевры классики. Внезапно подвернувшаяся на ум мысль о том, что Оливер был на треть века старше его старика, подбросила в него азарта и немного развеселила.

Почти мгновенно за ним ощутилась уверенная необходимость заполнить излишнюю недосказанность со стороны писателя, который прежде почти ничего о себе не выбалтывал — то ли привычный для него стиль, то ли во избежание повышения ставок: наверное непросто, когда каждое твое слово становится всеобщим достоянием. Но он предпочел не забегать дальше положенных гостеприимству разговоров.

Тонкие пальцы отрешенно дрейфовали по коллекции пластинок, пока на лице хозяина дома не изобразилось своего рода выражение готовящегося сладкого отмщения; кончики пальцев покалывало в предвкушении, словно от длительной игры в снежки, прервавшейся лижущим теплом домашнего очага. Тяга к устаревшему, но еще не забытому, прослеживалась у всего семейства Эббертонов, и наверняка Оливер, как и многие до него, даже не удивился, обнаружив посреди гостиной электрофон. Ловко повертев в руках выбранную пластинку, с победным «смотри-ка, это тебе не скучающий Таллахасси», Санни протянул разноцветный конверт, почти призывно копировавший стилистику восьмидесятых.

Тебе наверняка не понравится, — повисло в воздухе праведным наказанием за все оливеровы грехи. И едва игла скакнула на середину диска, Санни отнял конверт со своим напечатанными на нем неизменно юным лицом и надписью "Loverboy", — Но я написал для них пару песен, живи теперь с этим.

С первыми звучаниями гитарного бас-профундо и томным голосом вокалиста, по спине пробежали мурашки, возвращая к временам приятной потерянности в музыкальном экстазе, чей наркотический отзвук раздавался в голове намного дольше, чем сама мелодия, затерявшаяся в воспоминаниях о жарких, душных, пропахших сладковатым дымом и дешевым пивом заведениях. На краткий миг, как ему показалось, он снова видит перед собой незабываемого кумира, совсем не какого-нибудь представителя безжалостной и кровососущей касты нечисти, требующей неустанного досмотра. Тревожные мысли рассасывались лениво, как остатки кларета или портвейна в жилах, по мере того, как губы без труда нагоняли знакомые слова песни, беззвучно протягивая гласные, а в фон перебора гитар постепенно вплетался тончайший, едва напоминающий писк летучих мышей, шум стывшей крови.

Он, прикрыв глаза и слепо раскачиваясь в такт музыке, интуитивно нашел руки Оливера и завел за спину, впервые отнюдь не спрашивая разрешения, а настойчиво вовлекая в задуманную игру. Образ Кэмпбелла настаивал на восхищении, будто прикасался он к чему-то такому, что всегда было выше его понимания, и оттого одновременно волнительно и страшно. Пусть на полноценный танец пока походило с натяжкой, но телом Санни заметно расслабился и с охотой подавался навстречу, доверчиво прижимаясь и надеясь, что это не ранит его и не отпугнет столь сладостную, притворившуюся в явь фантазию.

Сердце встрепенулось энергичнее, выталкивая по венам болезненное, дрожащее на нервах удовольствие, когда ни того, ни другого не последовало, и Оливер охотно уступил, подыгрывая и притягивая обратно выскользнувшее вслед за ритмом гибкое тело, отчего Санни искренне засмеялся, прильнув к груди писателя тонкими нервными запястьями и наконец поднимая на него большие, блестящие чистой эмоцией глаза.

Если собирался тихо меня прикончить — сейчас — самое время, — подсказывает он, привстав на носочки, желая казаться убедительнее и выше, но челка разметалась и лезла в лицо, как рваное черное облако, — Не то я и вправду поверю, что ты хороший парень.

Отредактировано Sunny Abberton (2017-11-11 14:53:34)

+2

9

У него просто нет другого выбора, кроме как выйти из автобуса вслед за Санни. От чего-то Оливеру кажется, что в воздухе буквально витает ощущение чего-то интересного, что вот-вот произойдет, и это упустить он уж точно не может.
— Куришь, — звучит несколько вопросительно, но вопросом не является, скорее, просто любопытство. Он ловко выуживает одну из сигарет, не собираясь доставать собственную пачку, сминая фильтр губами, прикрывая глаза, подкуривая.
— Ну что же, посмотрим. — эти слова звучат как намек на приглашение, или Оливеру кажется? Он улыбается, выпуская изо рта дым, слизывая с нижней терпкий вкус табака. Все же, его сигареты были лучше, но об этом Кэмпбелл не говорит, только стряхивая пепел кончиком указательного пальца, наблюдая за тем, как он оседает к ногам Санни. Удивительно тепло, воздух едва ли не дрожит от летнего марева, но дело, кажется, не только в этом.

Дом оказывается удивительно прохладным и сумрачным, и Оливер удовлетворенно прикрывает глаза, наслаждаясь благостной тишиной, столь приятной уху, прежде чем наконец рассмотреть все вокруг, с интересом проходясь пальцами по корешкам книг, некоторые просто пропуская с одобрительным кивком, некоторые — раскрывая и проводя пальцами по форзацу, пробегаясь взглядом по содержимому, упоминая авторов вслух, негромко хмыкая.
— Лучше, чем я мог ожидать, — фраза почти что надменная, но сказана со скрытой улыбкой в голосе, так что таковой не является. Запах книжного клея и бумаги просто наполняет легкие, забивая привычно и тепло, напоминая о чем-то домашнем, и Кэмпбелл не может сдержать улыбки. Даже тогда, когда замечает кричаще-яркие обложки книг, вопросительно поднимая бровь и поворачиваясь к Санни за ответом.
— Он прав, — обозначив свое отношение к данному факту, коротко усмехается, после замолкая. Снова оглядывается по сторонам, отмечая везде легкий хаос, что вызывает у него очередной смешок. По Санни, создающему о себе представление педанта и чистюле, так и не скажешь сразу.

— О, скажи, что ты шутишь, — Оливер оборачивается, глядя на цветной конвертик с таким сомнением, что можно с его выражения лица было писать иллюстрации для раздумывающих философов. Но все-таки берет вещицу в руки, разглядывая обложку, разрываемый диким желанием рассмеяться. Но только сдержанно улыбается, бросая короткий взгляд на название, и даже не язвит, только сжимая губы, пытаясь скрыть усмешку, молчаливо кивая в ответ, как бы говоря "ну, неплохо", что для него, как для критика, просто высшее одобрение чужого труда.

Его ладони скользят по чужой спине, когда сам Санни прижимается гораздо, гораздо ближе, чем раньше. Если бы Оливер сам не сопроводил его сюда, то в голову ему бы явно пришла мысль об алкоголе. Алкоголе, который вампиров не берет, — напоминает он себе сам, отмахиваясь от этих мыслей, позволяя завлечь себя в эту маленькую игру, легко переступая с места на места. Нос забивает чужой запах, заставляя дышать чуть чаще и глубже. Если признаться честно, Кэмпбелл не помнит раньше такой тяги к чему-то подобному. Может, не приходилось оказываться в таких ситуациях, может еще что, но сейчас голову несколько кружит.
— О, разве я говорил, что хороший парень? — негромко тянет в ответ, вскинув бровь, передразнивая тон, подыгрывая, глядя мягко и весело, чуть сузив глаза. И выдыхает несколько шумно, замирая на мгновение, пытаясь уловить чужое движение, чтобы отследить малейшую реакцию на свои действия.

Оливер чуть склоняется, едва не касаясь носом тонкой шеи, обдавая ее горячим дыханием. Десна начинает зудить просто нестерпимо, приходится даже задержать дыхание, чтобы оказаться в не самой привлекательной вампирской форме. Но стоит Кэмпбеллу только сделать новый вдох, как он тут же прикрывает глаза. Непонятно, чего хочется больше — укусить или просто прижаться губами, но Оливер все-таки держит себя в руках. Мозг неожиданно подкидывает невероятно яркую картинку того, как клыки пронзают светлую кожу, и приходится собирать языком и пальцами терпкую, невероятно пахнущую кровь, пачкая в ней и себя, и Эббертона, мешая оттенки друг между другом. Просто воистину удивительно, как Оливер все еще не сорвался, несмотря на ту близость, то минимальное расстояние, которое остается между их телами. Наверное, виной тому чрезмерно быстрое чужое сердцебиение, которое бухает так, что у самого Оливера аж у ушах отдает. Расслабься — хочет сказать он. Хочет провести пальцами по острой линии кадыка, заставив его дрогнуть. Или услышать еще более скорый пульс. Но не делает пока что ничего, убеждаемый самим собой не делать этого, и не пугать несчастного парня.

— Что у тебя за одуряющий запах? — невнятно тянет Кэмпбелл, пытаясь припомнить хоть кого-то из знакомых, кто обладает таким же, и после все-таки сдается, проигрывая в борьбе с собственным здравым смыслом, коротко касаясь губами средоточия пульса, усилием воли не выпуская-таки клыки, просто ощущая такое звучное и яркое биение сердца. Глубоко тянет чужой запах носом, прикрывая глаза, и после выпрямляется, еле заметно дергая уголком губ.

— Я доказал тебе, что способен не кинуться на тебя сходу? — он улыбается, перехватывая ловкими длинными пальцами бледные запястья, сжимая их не болезненно, но ощутимо, после крутанув своего собеседника, заставив переступить на носках в бледном подобии танца. Темнота благоприятно воспринимается глазами, обостряя все органы восприятия, и Оливер подходит ближе, переступая, легко обхватывая за пояс, но ненадолго, отпуская почти тут же, когда пластинка на мгновение замолкает, и игла скребет по винилу. Оказывается рядом с электрофоном излишне быстро, направляя иглу на верную дорожку, и довольно прикрывает глаза, когда слышит, как тишину снова разрезают лениво-сладкие нотки вокала. Он оглядывается на Санни и покачивает головой в ритм, скользнув кончиком языка по губам,

— Уже очень давно просто так не отдыхал, — слетает с губ легким признанием, откровенным, но очевидным. В голове музыка накладывается на ситуацию, соединяясь и выливаясь в слова, которые Кэмпбелл мурлычет себе под нос, думая о том, что необходимо не забыть их и записать — может, это начало его новой книги. А после хлопает по карманам, вытаскивая пачку сигарет. Собирается взять одну, но после с сомнением замирает, переводя взгляд на владельца дома. И кладет пачку на стол, пробегаясь пальцами по стопке листов, лежащих там, приводя их в легкий беспорядок и едва ли не роняя, вовремя перехватывая, устроив обратно.

+2

10

Когда горячее дыхание вампира коснулось шеи, а вслед за ним — и губы — Санни в мгновение ока подобрался, отрезвленный, словно острое лезвие ножа прошло сквозь кожу и застряло в реберной клетке — миллиметр от кошмарно стучащего сердца. Мысли в голове трусливо разбежались, вытачивая себе норы в глубоких извилинах, но, вторя им, спрятаться он не мог и хватило лишь на невнятный и совсем бесполезный шепот:

— Оливер.

С этим именем, он вдыхает воздуха, как перед нырком. Слова критика пускают приятные вибрации по коже, достигающие низа живота. «Какого черта вообще?» Желание, безусловное, как молоток, как хруст дробящихся костей или пуля, вышедшая через висок, вскипало и приливало к глазам, наливало и толкалось в них пожирающей черной бездной, а в ушах накалялось единственной нотой, с которой звучала чужая кровь. Реальность проступила через фильтр пульсирующего сознания и смесь окружившего его запаха взорвалась в гудящем черепе. Санни малодушно зажмурил веки, зная, что последует за этим.

Однако он прогадал. Оливер вновь удивляет его, и где-то под ребрами это оборачивается вокруг заостренного ножа приятным, доселе неведомым чувством доверия к родственному существ, к телу которого, с новым движением в танце, он неловко стремится прижаться еще охотнее.

Фантомная метка на шее все еще пульсирует в такт сердцебиению, когда Оливер выпускает его из объятий. Он вырывает из пространства глаза, бледные и темные, словно небо, что вот-вот начнет истекать рассветом, пока сквозь глухую толщу воды, набивавшую уши, к нему пробивается обрывками песня «Skinny Puppy», прежде, чем чувствуется, как легкий стыд и обида покрывают лицо колючими поцелуями.

Считать до десяти не помогает. Совсем не разбирая слов, осторожно ступая по мягкому, как взбитые сливки, ковру, он протянул свои бледные руки и коснулся благокоренных плеч. Санни прижимает вампира к столу, жестом не резким, но предупреждающим, сам не понимая, отчего ему хочется продемонстрировать сейчас свою силу.

Лучше не надо, — клыки непрошенно показываются на свет, едва получается сформулировать что-то осмысленное; Оливер хорош в провокациях, но сам того не зная, зашел слишком далеко, пробудив ото сна отчаянно скрываемую нечеловеческую сторону, — Не делай так.«Не делай чего?» — он сам не знал ответа, но ошалело и жадно нанизывал каждую черту лица, взглядом, упорно останавливающимся на беззащитном изгибе шеи, хранящем особенный аромат — «Оливер», на въевшейся под кожу полуулыбке, аккуратно очерченном абрисе губ, западающей в него до дрожи. — Иначе я захочу разодрать тебе горло, — не угроза — комплимент, от этих слов его мучает сладкая, тянущая боль в груди.

Ты то оказываешься смотреть на меня в упор, то, спустя годы, преследуешь до порога моего дома. — Сдирая, как налипшую кровяную корку, поясняюще проговаривает он: — Ванкувер, ноябрьский конвент, удивлен, как ты не начал в открытую издеваться над интервьюером, — откровенно агрессивное интервью от самого прогрессивного и шовинистского журнала в мире, — последнее буквально читалось на лбу у каждого пришедшего в тот вечер, Санни хорошо запомнил все, до мельчайшей детали, — У меня тогда не было и сотой доли их времени и признания, но я все же надеялся, что ты хотя бы посмотришь в мою сторону, когда запинался, что «боготворю твои книги и в частности — стиль, при котором тебе удается одновременно прятать и раскрывать идею». — Тонкие пальцы крепче сжали чужую рубашку, словно от яркой вспышки внезапной боли, а он будто бы извиняется за себя в очередной улыбке, надавливающей ноющими клыками на кожу, — Видишь как, Оливер, я хочу оставить мое восхищение тобой светлым и не запятнанным осознанием того, что для очередного вампира я похожу на забавную игрушку?..

Отредактировано Sunny Abberton (2017-11-13 15:30:17)

+2

11

Санни реагирует куда менее зашуганно, чем сперва могло показаться. Только выдыхает, и собственное имя доносится до Оливера ласкающим слух шепотом, отдающимся в ушах, пускающим по позвоночнику искорки удовольствия настолько темного, что становится даже несколько жутковато. Чужой запах, загнанное биение сердца, легкая дрожь тела — все это заставляет включиться инстинкты, такие нечеловеческие и древние, что приходится отстраниться, чтобы не дать произойти чему-то гораздо большему, чем просто подобие танца в чужой гостиной.
Звук чужих шагов за спиной он разбирает, но не ожидает того, что произойдет дальше. Что его вздернут за плечи, распиная на столе, вызывая невольный вдох через рот. Это становится все интереснее. На губах невольно появляется улыбка, между их телами почти не остается пространства, и они дышат одним кислородом на двоих. Санни знает, что ведет сейчас очень опасную игру? Хочется вывернуться, но больше хочется позволить зайти дальше, чтобы посмотреть, чем это кончится, и на что Эббертон вообще способен.

Ох. Оливер смотрит на выпирающие клыки, откровенно залипая, и чувствует, как отзывается в нем вся сущность внутри, облизывает губы невольно, скользя по ним кончиком языка. Уже давно прошли те годы, когда его это пугало или вызывало отвращение. Как художник видит эстетику в чем-то ужасном, Кэмпбелл различает прекрасное в этом. Интригующее, притягивающее. Нечто, такое же древнее, как сама земля. Всегда есть жертва и охотник, и вот, идеальная форма для охоты. Собственные клыки тоже хочется выпустить так, что просто невыносимо, но не сейчас, не сейчас, не время для этого.

— Не надо что? — он ни капли не напуган, мягко ведет плечом, чтобы избавить одну руку от крепкой чужой хватки. Если бы ему очень хотелось — Оливер мог бы скрутить Эббертона менее, чем за половину минуты. Но это даже интересно. Томительно сладко и дразняще. Губы изгибаются в улыбке, и Оливер тянет носом чужой запах, скользит освобожденной рукой по предплечью, едва ли не с физическим удовольствием отмечая напряжение мышц под пальцами, не отводя взгляд.
— Кто тебе сказал, — мягко и вкрадчиво начинает он, доходя чуткими пальцами до щеки, дотрагиваясь без какой-либо боязни или отвращения, надавливая большим пальцем на уголок губ, выглядя при этом так, будто руки его действуют машинально, пока он увлечен диалогом, — что это плохо? — кажется, голосом, который сейчас звучит из уст Кэмпбелла, Люцифер когда-то завлекал несчастную Лилит.

Следующая фраза заставляет несколько удивленно вскинуть брови, но Оливер уже ничему не поражается так, как раньше. Оказывается, что они знакомы. О, это даже заставляет некоторое смятение и неловкость возникнуть внутри, но всего на секунды. Приходится напрячь память, чтобы вспомнить, о чем именно вещает Санни, при этом продолжая сверкать клыками, так маняще притягивающими взгляд, заставляющими отвлечься от всего остального.
— Помню, — после некоторой паузы повисает в воздухе вместе с гулким биением сердца. Оливер запрокидывает голову, точно невзначай открывая чужому взгляду бледную шею, сглатывая, — что в тот день шел жуткий дождь, я промок до нитки, пока добирался до гостиницы.
Маленький, обиженный мальчик. Оливер ласкает взглядом чужое лицо, дернув уголком губ. Он что-то припоминает смутно, но не в деталях. Тогда была масса проблем.

— Дело не в тебе, — его голос звучит чуть мягче и ниже, чем это необходимо. — Я бы тогда не заметил никого, — о, Оливер  прекрасно помнит момент, когда на него снова свалилась Каролин, решив навестить свое чересчур своевольное и самостоятельное творение; и он мечтал только об одном, — чтобы от него все отстали и как можно быстрее.
— Возможно, я бываю резок, — он улыбается, точно признавая свои ошибки, демонстрирует крепкие зубы, которые зудит от желания, но вместо того, чтобы обнажить клыки, дотрагивается подушечками пальцев до чужих, проводя большим по смертоносному оружию, которым наделен любой подобный им.

— Разве я похож на "очередного вампира"? — вкрадчиво и с усмешкой в самом голосе, эго Оливера не терпит "очередных", нет-нет, он особенный, разве это не так? Палец скользит по острому кончику совершенно безбоязненно, несмотря на то, что конечно, клык вспарывает кожу, и выступает пара капель крови, пачкая белый цвет разводами красного.
— Или я говорил тебе про игрушки? Думаешь, если бы я находил тебя подобным, я бы позволял себя касаться так, — Кэмпбелл кивает подбородком на чужие руки, прижимающие его к столу.

— Возможно, раньше я мог быть слеп. Но это не значит, что я не разглядел сейчас, — звучит несколько туманно, но Оливер улыбается, размазывая остатки собственной крови по нижней губе Санни, точно бы подталкивая и провоцируя, поощряя подобные действия. Интересно, он и правда питается только кроликами и оленями, как и говорит? Мозг подкидывает комичную картинку на эту тему, и это заставляет растянуть губы в усмешке еще шире. Оливер легко сжимает чужое плечо, приподнимаясь со стола, — он не очень любит чувствовать над собой власть, — но не отстраняясь и не нависая, просто усаживаясь на поверхности столешницы.

Отредактировано Olivier Campbell (2017-11-13 16:05:59)

+1

12

Санни молчит, сколько способен смолчать. Везде, где прикасался к нему Оливер, он чувствовал метку застывающего огня. На мгновение, холод навевает на него мысль о призрачных любовниках, стоящих у него за спиной, живых и мертвых, что прежде ласкали эти лишенные человеческого тепла ладони, теперь — всецело принадлежавшие лишь ему одному. От этого на сердце приятно, будто бы исключительность Санни позволяла отбирать писателя из десятков незнакомых рук и ревниво присваивать себе, как распятие. Оливер распалял и сдерживал: и если он отпустит, думал Эббертон, только если отпустит — его собственное сердце взорвется и неясное существо внутри, готовое поглотить этот мир заживо, выгрызет себе путь на свободу...

Ты волнуешь меня, — выдохнул он, неотрывно смотря в глаза, темные и ледяные, как две потерянные души. — И интригуешь.

Снова загадка. Оливер соткан из них, всегда казавшийся ему другим, недостижимым — вот и сейчас Санни не желал признавать, что волнение у него в груди — вовсе не страх. Нет, завороженный мелодичным звучанием слов, он даже забыл испугаться настойчивости вампира. Прикосновения перетекали друг в друга с щадящей нежностью, от удовольствия Санни прикрыл веки и его длинные ресницы мелко затрепетали. Перед ним — древняя душа, заключенная в вечно молодое тело, завлекавшая его, подобно Крысолову из Гамельна, невербальными обещаниями избавить беспризорного ребенка от чувства неприкаянного одиночества; бессознательно Санни потянулся вслед за ней и прильнул щекой ближе, как пригревшаяся на солнце кошка.

От сладкого, давно позабытого вкуса человеческой крови, его глаза распахнулись и сверкнули, как два пузырька цветного стекла. Он подался вперед, встречая благодарной и мокрой лаской подушечку пальца, скользнувшего вовнутрь по изгибу языка, принявшегося с тщательностью обходиться с порезом; под ребрами что-то неописуемо задрожало, когда он подумал, что Оливер снова позволял ему проделывать такое. Он поглубже втянул в себя медно-сахарный вкус кожи с горчащей примесью табака и царапнул зубами по основанию большого пальца, нарочно, жаждуще, отчего во рту сгустился знакомый насыщенно-металлический привкус, что для равных ему ночных хищников — слаще и крепче любого вина, текшего по бесконечным лабиринтам переплетения вен и артерий.

Санни нехотя позволил отнять кисть и запустил ладонь в волосы Оливера, приятные и струящиеся между тонкокостных пальцев, как спутанный дождь. Прижимаясь по-детски своим жилистым и худым, как у борзой, телом, он гладил их у корней отросшими ногтями и это казалось ему до боли правильным.

Оливер «напоил» его кровью — дань уважения к другому существу и самое главное, — Санни принял это.

Тогда останься, отсюда видно олений парк и как мучительно умирает каждый день солнце. — Он почувствовал себя особенно. Молочного цвета ладони обхватывают так, словно Санни старался прижать кровоточащую рану на шее критика, с психотической бережностью, как никогда не держат даже самую сокровенную драгоценность из старой фамильной шкатулки. Пальцы невольно пробегают по открытому горлу вверх и находят точки бьющегося пульса за ушами. Дыхание Оливера было обманчиво ровным, Санни ловил его на губах жарким и влажным, как поцелуй, и ему захотелось улыбнуться, задерживая мягкие подушечки на этих местах и как бы говоря: «А ты знаешь, что если укусить туда человека, то он может не выжить?»

Санни и сам едва не обезумел: взгляд помутнел, стоило живо представить острые клыки, легко достигающие шейной артерии, и кровь Оливера, стекающую по подбородку и смешивающуюся с вампирской слюной. Даже если бы сейчас горел его дом, он едва ли смог оторваться, обнимая отзывчивой бездной зрачков каждую мельчайшую деталь, каждую авторскую черту, каждый витиеватый слог его образа. Желанного и недосягаемого идеала в глазах встревоженного сорокалетнего мальчишки.

Поддавшись какому-то неловкому, сиюминутному импульсу, Санни поднялся на носки и прижался к чужой щеке своей щекой, горячо и здорово, отчего на миг перехватило дыхание.

«Ты убьешь меня, если уйдешь.»

+1

13

Слова Санни мягко оседают где-то внутри, расходясь подобием тепла по телу; но Оливер оставляет их без собственных замечаний, только глядя: внимательно и чуть лукаво, будто пытаясь раскрыть того, кто стоит рядом одним только взглядом, прощупывая изнутри, желая заставить распахнуть душу (есть ли она у вампиров? есть ли она вообще?). Как ни странно, от прикосновения к клыкам Эббертон не отдергивается, напротив, принимает как ласку, как что-то благословенное, прижимаясь к руке крепче.

Это заставляет зайти дальше, проверяя чужую смелость, одними прикосновениями обещая большее, гораздо большее. Настолько, что ледяной кокон способен дрогнуть и растаять. О, это Оливер может устроить. "Только попроси", — говорят его руки, его взгляд. Он смотрит с вызовом и одновременно с вопросом. Готов ли ты? Оливер видит перед собой мальчика, что уже успел разочароваться во многом, но умудряется удивлять его в таких вещах, о которых сам он даже не думал. Это интригует. Это манит подобно мифическим огонькам на болотах, которые заставляют идти дальше и дальше, пока не провалишься в вязкую трясину, которая поглотит тебя полностью и без остатка. Это должно предупреждать, предостерегать опасаться того, что может быть в головах других, но Оливеру не страшно. Его интерес и желание куда сильнее первобытного инстинкта самосохранения, и он готов рискнуть, подпадая под болотный туман, предчувствуя, что не все так просто, как только может показаться на первый взгляд.

Гибкий язык касается его пальца, скользит вдоль — с той видимой неспешностью, которая таит под собой настоящий пожар жадности и хищности, алчущей каждой капли того, что струится по венам любого живого существа. Даже такого как Оливер. Он невольно улыбается, ощущая, как легко сжимаются зубы на коже, вспарывая ее, — невольно, случайно, — но не возражает, позволяя это Санни, прежде чем с тихим влажным звуком отнять ладонь. Ловит на себе несколько растерянный взгляд, но ничего не говорит, только раздумывая над тем, стоит ли предложить что-то большее. Палец все еще пощипывает, и Оливер проводит по порезу языком, прикрывая глаза, смешивая их вкус, дергая уголком губ.

Чужие ладони касаются его осторожно, скрадывая расстояние между ними, сокращая его, высасывая между телами воздух, и Оливер смотрит внимательно, неотрывно, будто пытаясь угадать, что именно Санни попытается сделать в следующую секунду, и только склоняет голову, поддаваясь незатейливой ласке.
— Разве тебе не страшно? — его голос звучит тихо, слишком тихо для этого места, но губы снова трогает улыбка. Это не издевательство, совсем нет. Но мягкая усмешка над тем, что звучало в чужих устах совсем недавно. Оливер поддразнивает, но не переходит грань, позволяя принимать решения самостоятельно, не настаивая на них, но подталкивая.

Кожу слегка покалывает от прикосновений, когда руки, обманчиво мягкие, точно никогда не знавшие тяжелого труда, изобличающие их владельца как человека, не сталкивающегося с трудностями, скользят по шее. Будто бы они не способны моментально сжаться жесткой хваткой, опасной и крепкой, способной лишить жизни кого угодно. Почти. Оливер накрывает чужие пальцы своими, пробегается подушечками по гибким суставам, слегка надавив на выступающие пястные косточки, после окольцевав запястья парня, чувствуя кожей биение чужого пульса. Этот момент между ними — на удивление интимный и доверительный, располагает к чему-то сокровенному, и Оливер чувствует, как его пульс чуть сбивается с привычного ровного ритма.

Это отражается в темных глазах напротив. О, Оливер прекрасно знает это выражение лица. Столько раз он видел его на дне собственных зрачков, а потому не подавляет тихий мягкий смешок, отпуская запястья, проводя ладонями по предплечьям, скользнув было вверх, но после опускаясь обратно, чтобы убрать руки, опереться ими о стол, глядя столь вкрадчиво, пряча не вовремя расползшуюся тень улыбки. Кэмпбелл реагирует на происходящее с двойным, тройным подтекстом, заставляя сомневаться в своих истинных мыслях, но не отдергивается, когда к нему льнет стройное тело.

Его рука скользит по поясу, поднимаясь выше, не надавливая, но притягивая, не позволяя одуматься или разочароваться; Оливер наконец прерывает молчание. Верно, таким же шепотом райский змей предлагал совершить грех.
— Ты никогда не пробовал, верно? — его пальцы шустро оглаживают затылок, царапнув по холке пальцами, точно потрепав как послушного зверька. Он говорит размыто, но после откидывает голову, конкретизируя свой вопрос. Проводит ладонью по собственной шее, ловя отголоски частящего пульса, повторяя недавний путь чужих тонких пальцев, — хочешь? — вопрос повисает в воздухе мягкой сладкой дымкой, маревом, которой остается после употребления наркотиков, не собираясь рассеиваться. Кэмпбелл смотрит с некоторой вальяжной ленцой, чуть любопытно. Он давно никому не предлагал подобного, уже и не помнит, сколько времени прошло, но реакция Санни, похожего на чуткого олененка, о которых он упоминал совсем недавно; реакция — того стоит.

+1

14

За каждым движением Оливера томительно наблюдать; он олицетворяет в своем статном совершенстве воплотившееся искушение. Не сразу заметив, что собственное дыхание перехватило, Санни инстинктивно подается ближе, заполняя легкие до отказа чужим присутствием, чувствует, как они загораются.

Алчущая крови часть настойчиво взывает к нему. Ему действительно страшно: он боится, что Оливер отпустит его и уйдет, когда сердце пробивает зазубрины на костях своим бешенным ритмом. Кажется, что Оливер способен увидеть, как оно колотится под тонкой тканью рубашки.

Страшно... — повторяет за ним вполне определенно, поворачивая голову, — Нет, я в натуральном ужасе от тебя, но еще больше — от того, что ты вдруг развеешься, как туман, — Санни непременно соорудит каменный склеп из горького сожаления и погребет себя под каждым звучавшим словом, но сделает это не сейчас, а намного позже.

Санни нежно посмотрел на просвечивающийся рисунок из вен на шее Оливера, с красотой ветвей мертвого дерева, которое больше никогда не зацветет, и уже запьянев, охотно подался на провокацию, как вдруг, в последний момент, одернул себя.

«Какого черта я творю?» — ясно забилось, словно пульс, у него в голове. И он судоржно сглатывает, загнанно ловя мельчайшее движение ресниц Оливера, на мгновение представляя, как слизывает с них кровь, как бледная кожа становится кроваво-липкой, тела льнут друг к другу и его руки жадно поглощают чужое тепло, как истлевшие кости, холодные, словно сизое одиночество. В животе сладко потянуло, но он заставил себя подумать о другом.

Ты знаешь, я очень люблю цветы, — поняв, как это прозвучало, он поспешно коснулся подушечками пальцев горящего рта, стремясь нервно стереть остатки недосказанности, — Когда мне было вдвое меньше, чем сейчас, приходилось подрабатывать в одном из тех круглосуточных цветочных магазинов, что уже начали замораживать их в стеклянных холодильниках.

Взвихренное сознание услужливо подкидывало образы бесконечной череды дней и клиентов, с потусторонним шелестом осыпающихся пылью страниц, который ему буквально слышался наяву.

Слова густо застывали в воздухе. Санни нравилось, что Оливер внимательно молчал, не перебивая, будто впитывает каждую деталь того, что он видел и чувствовал. И мысленно Санни заметил, что его сине-серые глаза похожи на океан перед штормом и он совершенно в них пропал. Тонкие руки молодого вампира взметнулись и окончательно поселились на его плечах, как бледные птицы-буревестники.

В них есть что-то человеческое, о чем они могут сказать нам куда больше, чем мы сами. Когда покупатель-человек делает выбор — это всегда искренне, пусть даже он и ошибся с намерением.

Санни помолчал и нерешительно добавил.

С бессмертными все не так.

«Они проклинают все, к чему прикасаются.» Санни вовсе не надеялся, что Оливер поймет его. Но он вынашивал этот секрет в утроби памяти, как собственное дитя, долгие пятнадцать лет, спрятав за молчаливым надгробием, и теперь наконец ощутил, что время пришло.

Однажды я встретил вампира, такого же, как я, но совершенно другого. Это был первый такой раз, спустя долгое время, — голос его надломился с суховатыми нотками, будто невидимая рука схватила за горло, — Сразу никогда не скажешь — юноша, как юноша, пока не увидишь глаза... И только, когда он понянулся ко мне и заложил один из стеблей купленного букета в мой нагрудной карман, я почувствовал, что он бы хотел, чтобы шипы прошли сквозь мою кожу, прямиком в сердце. С каждым разом — все четче. Меня будто бальзамировали живьем. При помощи всего одного цветка.«Думаю, в конце концов тот вампир просто убил бы меня, как и хотел, если бы я не уволился.» Санни поежился, вызывая на поверхность нечто сокрытое в топях бессознательности, чудовищное и живое, что вот-вот могло обрести форму и материю одним лишь усилием обволакивающего горло голоса.

Он вздохнул, блуждая взглядом по чужому лицу немного рассеянно:

Ты никогда не думал, что мы чувствуем друг друга лишь для того, чтобы истреблять со своего пути?«Наши женщины даже не способны давать потомства.»Так спокойно отнимаем жизнь для пропитания и, все же — нас мало. Может, безумной алхимии, сплавляющей воедино подобных существ, просто угодно, чтобы им «существовать вечность в полном одиночестве»?

+1

15

Метафоры ласкают слух, вызывая на губах слабую улыбку. Оливер привычен к лести, но это. Это напоминает нечто иное. Он поражен. Покорен, едва ли не впервые за столь длинный срок своего существования. И это одновременно так дико и странно, что становится пугающе сладко. Почти преступно дурно, заставляет выуживать из подсознания на поверхность смутные порывы, оформляя их в мимолетные желания, одним из которых становится позыв подставить кому-либо шею. Это выражение покорности, едва ли не слабости. Но Оливер предлагает, прекрасно зная, что ни один вампир не откажется.

Он сам бы не отказался, это точно. И почти что чувствует этот легкий болезненный укол, который после гасится их ядом, когда Санни с горящим взглядом подается навстречу. Но что-то идет не так, и Оливер замирает. Санни отказывается? Он ищет в чужих глазах ответ, глядя озадаченно, пораженно, но не может его найти, только моргая. Поджимает губы, раздумывая над тем, стоит ли это воспринимать как личное оскорбление и пренебрежение к своей персоне, но ответ не успевает прийти — Эббертон начинает говорить.

И выглядит при этом едва ли не трогательно, уязвимо настолько, что неловкий жгучий порыв обиды пропадает, уступая место сочувственному вниманию. Оливер не возражает, когда его плечи накрывают ладони, столь тонкие и светлые, что он ненадолго цепляется взглядом за хрупкие чувственные пальцы, после усилием воли заставив себя прислушаться. Молчит, видя, что слова даются с явным трудом, а после тихо выдыхает через нос,
— Есть те, на кого бессмертие наложило отпечаток, Санни, — наконец тянет вполголоса, не желая портить атмосферу откровенности, — Они не выдерживают обрушившегося на них давления. Не получается. И потому неспешно сходят с ума. И нет того, кто был бы способен им помочь, — ведь они сами бегут от всех. Бегут и уничтожают все на своем пути. Но это защитный механизм — такие не в порядке. Не все бессмертные горят желанием уничтожать. Не все готовы сокрушать. Некоторые создают прекрасные вещи. Пишут музыку, картины, — он ведет плечом, но после ничего не добавляет, потирая подбородок.

Слова Санни заставляют в душе всколыхнуться смутное подобие раздражения. И беспокойства. Оливер смотрит на него долго, истинно долго, прежде чем начинает говорить,
— Если бы нас было много, Санни. Нам бы очень скоро стало нечем питаться. Мы сильны и быстры. Идеальные хищники, мы созданы для убийств, — он выдерживает длительную паузу, глядя в чужие глаза внимательно и пытливо, точно пытаясь увидеть то, что Эббертон действительно понял ту мысль, что Оливер хочет до него донести, — Однако. Мы способны быть разумны.

Губы пересыхают от частого дыхания, и Оливеру приходится их облизать, точно раздумывая над чем-то. После этого он педантично закатывает рукав, кидая короткий взгляд на собственное предплечье, видя синеватый рисунок вен. Оливер слышит ток собственной крови, прикрывая глаза от звука чужого сердцебиения, звонко отдающегося прямо в ушах. Интересно. Он ведет пальцем по своем запястью, отслеживая путь артерий от низа до верха, останавливаясь в месте, где особенно сильно чувствуется пульс.
— Смотри, — негромко выдыхает, а после обнажает клыки, прокусывая собственное предплечье прежде, чем Санни успевает что-то сделать. Ловит на себе чужой взгляд, видя, как расширяются зрачки, делая глаза еще более темными и опасными. Первый раз его видят в такой ипостаси, и Оливер облизывается, нарочно выставляя клыки напоказ, демонстрируя.

Медно-приторный запах заполняет помещение, забиваясь в ноздри, горча на кончике языка. Кровь струится по бледному сгибу руки, падая, разбиваясь почти ощутимо и расцветая багрянцем на полу, превращаясь в диковинные алые цветы. Место укуса неприятно щиплет, но Оливер знает, что через пару минут кровь начнет сворачиваться, останавливаясь, и регенерация сделает свое дело. Это все совсем неважно. Он хотел донести другую мысль.
— Видишь, по всем канонам ты должен был броситься на меня, — не зря же он пожертвовал целостностью собственной кожи. Пульсирующая жидкость приковывает к себе внимание, заставляя до помешательства желать ощутить ее во рту, но взгляд писателя донельзя спокоен.

— И растерзать. Не будем брать в учет сопротивление — это другое. Но ты этого не сделал, — мягко выдыхает, размазывая по пальцам липкие красные капли, оставляя подтеки, прекрасно зная, как, собственно, это выглядит со стороны, — и знаешь, что это значит? Это значит, что если даже чему-то там угодно, чтобы мы перебили друг друга, в итоге, погибнув; то вовсе необязательно следовать чьим-то эфемерным желаниям, — он проводит пальцами выше, прижимая их к ранке, — как можно было так некрасиво и неаккуратно укусить, — останавливая кровотечение.

— Да, есть те, кто помешался, — повторяет Оливер свою недавнюю фразу, а после смотрит упрямо и твердо, — но это не означает того, что следует расценивать так всех, — он проходится языком по губам и после оглядывается по сторонам, будто бы пытаясь что-то найти, блуждая взглядом до тех пор, пока он не останавливается на Санни.
— Отведешь меня в ванную комнату?

+1

16

Кое-что Санни понял о писателе почти сразу, еще когда взглядом своих глаз, остатков вечного ледника, тот прошелся через сердце сквозным выстрелом по каждой вене — все всегда получается, как он того хочет — достаточно сказать вслух и ему повинуются.

При виде открывшейся раны, в теле заговорило возбуждение; рисунки на крови невольно приковывали взгляд, призывали приникнуть губами в спасении или проклятии. Внутренне Санни откликался на каждое движение, внешне все еще старался впечатлить гостя своей выдержкой (или упрямством?).

Постой. — Язык его не слушался, казалось, покрывшийся тонким слоем пыли, забившей и горло.

И снова Оливер заставляет его чувствовать себя глупо. Рядом с ним, он все равно, что мальчишка, к своему стыду по собственной неразумности готовый отступить назад, упустить возможность, в последний раз невесомо проследив кончиками пальцев до предплечья.

Нет, ничего. Прямо по коридору. Я покажу.

За наблюдением, как Кэмпбелл занимается раной, оставляя внахлест кровавые мазки на молочно-бледной коже, Санни не покидает желание малодушно сбежать из забальзамированного в кровавом запахе дома в объятия мягкого сумеречного затишья, и он тоже спешит отвлечь свои руки чем-нибудь, хмурится, закусывая губы и продолжает упрямо изучать дрожащую розовую рябь на воде. Желудок едко потягивало; раздразненной собакой — голод противно расползался внутри горячим воском, и это заставило Санни отвернуться и смотреть куда угодно, но не на Оливера, будто он ненароком застал самую интимную в мире вещь.

Потеря. Вместо того, чтобы прижиматься оголодавшим ртом, почти невинным поцелуем к месту укуса, позволяя живительной влаге струиться через приоткрытые губы, бережно слизывать драгоценную кровь, — он корил и ненавидел себя за то, что скрывает под веками — черные, словно обугленные, глаза. Доверие Оливера затронуло его настолько, что он по привычке едва не захлопнулся в себе, как устрица, касаясь защитного амулета на груди, принадлежащего его первой и единственной случившейся любви. Горько, но с неверием ему всегда жилось спокойнее, с ним Эббертон не забывал об обещаниях, которые не пришлось бы давать, будь он чуточку отчаяннее и расторопнее.

Старое обручальное кольцо с легкость скользит по гладкому костяному изгибу и падает за ворот рубашки, вызывая усмешку — удивительно, что страха в нем совсем не осталось — есть только ожидание с тихим любопытством, нахлынувшее капризное волнение и переменчивые мысли о странном, непостижимом существе, слишком давно переставшим быть человеком, чтобы смерять его наравне с людьми, слишком прекрасным, чтобы причислить к лику чудовищ. Интересно, любой почувствует соблазн находясь рядом, желание забрать с оливеровых плеч всю тяжесть накопленных знаний, прожитых лет?

Оливер, позволь мне... — Голос нагоняет критика тихим шелестом, просочившимся сквозь крылышки мотылька, переходящим на мягкие, неслышимые вибрации. Санни нарочно загораживает собой проход, безнаказанно и настойчиво опутывая предплечье писателя худыми пальцами, как бледная тень. — Я возмещу тебе потерянную кровь.

Клыки невозможно зудели, но то уже был совершенно иной голод.

Но у меня есть одна просьба. — Санни нежно вплел ищущие пальцы в пшеничного цвета волосы, поспешно, словно преодолевая лестничный скат, приподнимаясь на носках и прижимаясь губами искренне и безыскуственно. Дороги назад уже не существовало. Застывая с болезненным содроганием всего лишь на несколько секунд, он оторвался от чужих губ гораздо неспешнее, ощущая бьющееся всюду и одновременно сердце и молчаливо разглядывая что-то опьянело долго в горящих нездешним, медленно отравляющим огнем глазах, наполняя их ответным, своим и теплым.

Затем, он доверчиво подставил шею.

Отредактировано Sunny Abberton (Сегодня 04:49:30)

+1

17

Кровь окрашивает размытым багрянцем темное дерево пола. Смотрится почти красиво, почти эстетично, Оливер на какой-то момент даже залипает, забывая, где он находится, выпадая из происходящей реальности, пока его снова в нее не втягивают, — так мягко и аккуратно, что это вызывает только улыбку, таящуюся где-то в уголке губ, небрежно приподнятом в ответ.

Голос Санни звучит несколько сдавленно (или это только так показалось?), но Кэмпбелл уверен, что он не поддастся на его слова, пока действительно не захочет того сам. И это заставляет невольно любопытство вспыхнуть внутри, превращаясь с робкой искры в разгорающееся пламя. Его интригуют, и, Оливер бы мог поклясться, если бы все происходило в другой, менее спонтанной ситуации, завлекают. Это интересно.

Он следует тенью, ведомый хозяином дома, открывая краны с водой, окатывая предплечье льдом, чувствуя, как жарко зудит укус, оповещая о том, что регенерация идет уже в полную мощь. Это не так уж болезненно, скорее, неприятно, и можно игнорировать, что Оливер и делает, наблюдая за тем, как подкрашивается вода, утекающая в отверстие слива. Санни мнется где-то рядом на периферии, и писатель воздерживается от комментариев, вместо этого делая вид, что он совершенно полностью увлечен своей пострадавшей конечностью, давая себе возможность краем глаза наблюдать за своим собеседником.

Невинный жест, — пальцы, сжимающие кольцо, — привлекает внимание, заставляя бросить острый взгляд на безделушку. То, как трепетно ласкают металл подушечки пальцев, вызывает понимание предназначения данного предмета и тихое раздражение в свете недавних новостей про наличие невесты. По сути, Оливер должен был бы удивиться тому, почему это его в принципе волнует и заставляет всколыхнуться в нем какие-то эмоции, но он слишком давно уже принял себя таким, какой есть; радостно и благодарно принимая какие-либо волнения, будоражащие в нем жизнь. Или ее подобие.

Кажется, клыки неловко задели артерию, потому что кровь никак не хочет останавливаться, пока Оливер не пережимает рану, давая краям хоть немного срастись, и после круто разворачивается к выходу из ванной, собираясь покинуть ее, когда у него на пути буквально вырастает тонкая фигура.
— Все в порядке, — мягко поясняет он, ошибочно посчитав, но желание Санни остановить его, связано с усиленным беспокойством за его руку. Но это ведь глупости, такие мелочи. Не может же он от укуса серьезно пострадать. Потому что это была бы жуткая ирония судьбы. Вампир, которому причинил вред укус. Даже забавно.

Но ему не дают договорить, чужие пальцы прохладой проходятся по коже, Оливер бросает быстрый и острый взгляд, пытаясь предугадать дальнейшие действия, а после его губы растягиваются в улыбке, и сам он смягчается. Хочет сказать что-то про отсутствие необходимости что-то возмещать, потому что это было сделано во имя его прихоти, а не по чьей-то вине. Сказать что-то еще, но все это забывается, когда легкое дыхание касается его лица.

Он поднимает бровь вопросительно, удивленно, но ничего не говорит, давая случиться тому, что должно было. Поцелуй выходит скомканным и сумбурным, но отпечаток губ на собственных горит и саднит, напоминая о том, что было секунду назад. Во рту остается привкус собственной крови, разделенной между ними на двоих. Это почти что ритуал, и осознание этого невольно смешит.
— Это и была просьба? — кажется, даже голос звучит мягче и глубже на пару тонов, и Оливер скользит ладонью по бледной щеке, ловя дыхание, чувствуя, как гулко бьется чужое сердце о грудную клетку, улыбаясь этому факту.

Предложенная шея выглядит почти насмешкой, ответной проверкой, но сбитое дыхание Санни отвергает это предположение, и Оливер почти нежно проходится пальцами по светлой коже, прощупывая рисунок вен. Он не гуманист, чтобы отказываться, тем более из рук того, кто это предложил.
— Почти Рождество, — в голосе звучит улыбка, и Оливер склоняется ниже, выдыхая на аккуратную ямку, прослеживая губами ток крови в яремной вене. У нее особый звук, Кэмпбелл готов поклясться, что слышит его. Легко касается губами, прикусив-поцеловав, не выпуская клыки, растягивая происходящее как нагретую резину, заставляя струиться и сладко опадать между пальцев. Медленно проводит языком по чуть солоноватой коже, чувствуя, как сводит желудок, стягивая тугой атласной лентой низ живота, но нарочито не торопится, осыпав мелкими поцелуями место, к которому уже присматривается.

— Будет не больно, — обещает прежде, чем наконец позволить клыкам показаться, легко царапнув кожу, а после не тянет, вонзая их в податливую плоть сразу, припадая губами, позволяя прохладной жидкости заполонить рот, стекая прямиком в горло. Кажется, он стонет, потому что внутри моментно вспыхивает жар, затуманивающий сознание. Голову ощутимо ведет, и Оливеру безумно хочется запачкаться в чужой крови полностью и запачкать Санни. Он действительно не позволяет себе быть грубым, поглаживая большим пальцем кадык, после поднимаясь ладонью выше, чтобы обвести подушечками четкий контур скулы и нижней губы, отстраняясь с резким и глубоким вздохом, не собираясь злоупотреблять чужой податливостью. Смотрит прямо в глаза, нарочито медленно облизывая клыки, тыльной стороной ладони проводя по губам, но не стирая кровь, а лишь размазывая по лицу, прежде чем прижаться губами к двум аккуратным следам укуса, зализывая и успокаивая, будучи неуверенным, что в состоянии эйфории сможет удержаться на ногах.

+1


Вы здесь » Henrietta: altera pars » beyond life and death » время глотать стекло;


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC