«Она внимательно всматривается в лицо старшего брата, — теперь же можно называть его именно так? — силясь различить возможную фальшь. Словно заранее ожидая подвоха. Матильда паршиво разбиралась в людях...» читать далее
В этот город идёт много дорог, но никто вам не скажет, что приехал сюда просто из любопытства. Почему же? Всё просто. Этот город окутан тайнами и многовековой историей, которую каждый житель может поведать лишь шёпотом. В этом городе есть Потерянное озеро, где легко можно пропасть и самому. Что-то странное в густых лесах. Зло ходит рядом с добром. Это не простой городок в Канаде. Это Генриетта, и она вас не отпустит просто так.
HENRIETTA: ALTERA PARS
Генриетта, Британская Колумбия, Канада // октябрь-декабрь 2016.
// LUKE
ЛЮК КЛИРУОТЕР
предложения по дополнению матчасти и квестам; вопросы по ордену и гриммам; организационные вопросы и конкурсы;
// AGATHA
АГАТА ГЕЛЛХОРН
графическое наполнение форума, коды; вопросы по медиумам и демонам; партнёрство и реклама; вопросы по квестам;
// REINA
РЕЙНА БЕЙКЕР
заполнение списков; конкурсы; выдача наград и подарков; вопросы по вампирам и грейворенам;
// AMARIS
АМАРИС МЭЛФРЕЙ
общие вопросы по расам; добавление блоков в вакансии; графика, коды; вопросы по ведьмам и банши;
// GABRIEL
ГАБРИЭЛЬ МЭЛФРЕЙ
общие вопросы по расам; реклама; заполнение списков; проверка анкет; графическое оформление;
//

Henrietta: altera pars

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Henrietta: altera pars » beyond life and death » The Dark Tower


The Dark Tower

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

«Жизнь периодически посылает нам злых патрульных, чтобы не дать нам особенно разогнаться и показать, кто тут главный».
— Стивен Кинг, Темная Башня

The Hoosiers - Cops And Robbers
http://78.media.tumblr.com/5b0ac99240a3a50673dc432b9691596f/tumblr_inline_nzskmj5cJJ1s9nd2b_250.gif
The Dark Tower
Christopher Ritter, Jean Sørensen
29 ноября 2016, мотель на окраине Генриетты; старая башня.

В одной черной-черной башне жил темный-темный колдун. И чтобы один добрый-добрый (нет) охотник мог к нему попасть, ему нужна ведьма, которая согласится помочь кому-то, вроде охотника.

+3

2

[icon]http://sa.uploads.ru/B73tO.png[/icon]
Кристофер полон энергии. Он заполняет собой все пространство, встает, садится, треплет по щеке детей и жестом фокусника достает из карманов конфеты, щелчком разбивает глупые идеи, с улыбкой раздает наставления и указания. Его много: за день он успевает побывать во всех отделах, перекинуться парой слов с каждым, подбодрить уставших, похвалить забытых, порадовать грустных. Глава штаба носится, как вдохновленный конферасье, как безумный дирижер, и, мало-помалу штаб начинает настраиваться, подчиняясь указаниям своего начальства.
Так всегда бывает в симфоническом оркестре: гул настраивающихся инструментов перед началом выступления стоит невыносимый. Скрипки в панике: пропал солист и требуется пересадка. Медные духовые вынуждены потесниться, чтобы впустить молоденьких деревянных. А что ударные? Эй там, не спать! Людей меньше, значит работы больше!
Крис видит штаб как механизм, как организм, как схему. Он слышит скрип несмазанных колес, различает всхлипы в дыхании, всем своим существом ощущает перетянутые, готовые лопнуть нити. Он настраивает, подбадривает, накладывает заплаты и чувствует себя при этом малышом, чей песочный замок подмывает волна.
Орден был вынужден наказать своих – и теперь у них все валится из рук.
И, разумеется, бок о бок с орденской дисгармонией идут беспорядки: жители города чувствуют, как ослабла хватка розенкрейцев и наглеют, показывают зубы, пробуют границы дозволенного.
– Кот из дома – мыши в пляс… – То и дело бормочет Риттер, и дергает уголками губ в картонной ухмылке. От усталости и грусти он весь деревенеет, когда остается один. Из упрямства и боли взрывается энергией, как только в поле зрения появляется кто-то из его не менее серых, выжатых подчиненных.
– По коням! – Радостно командует он в громкоговоритель. – Полундра! Все, кто может держать в руках оружие….
Когда штаб пустеет, оживляемый только голосами аналитиков и разведотдела, Кристофер берет одно из оставшихся заданий, рангом повыше и на неуверенное блеяние девчонки-распределителя, Менди, ласково кивает: Сам разберусь.
Он делает несколько шагов, вчитываясь в описание, а потом резко поворачивается кругом и широко улыбается:
– Дорогая, а найди-ка мне…
Нужный адрес находится, когда он уже пятнадцать минут как в машине.

*
Паршивые мотельчики, клоповнички, дыры – сколько таких Крис повидал? Больше, чем ему хотелось бы. Все они одинаковые, эти пристанища беглецов и одиночек – кислокапустный запах, пошленькие обои в цветочек, куцые занавески, которые кто-то повесил на окно в судорожном приступе стремления  создать уют.
Женщина за стойкой при виде посетителя кряхтит и тянется за ключами. Ее взгляд, цепкий и внимательный подмечает брелок от дорогой машины, хорошую кожу куртки, тяжесть кобуры под мышкой. Именно в таком порядке – глаза сначала наливаются расчетливостью, а затем вдруг стекленеют, ничего не замечая, не запоминая его лица.
– Добрый вечер. – Мило улыбается охотник, облокачиваясь на стойку. – Меня ждут. – Он достает кошелек. – Подруга. – Шелестят купюры. – Рыженькая такая.
Деньги исчезают едва он успевает убрать руку.
– Триста тринадцать. – Хрипит хозяйка, работница, кто она вообще? Не важно.
Кристофер успевает поставить ногу на первую ступеньку когда ему в спину доносится:
– И чтобы мне, эт-та… – Он оборачивается, всем своим видом выражая внимание и вежливую заинтересованность. Пола откинулась, и из-за этого стала видна рукоять пистолета. Риттер поднимает бровь, женщина запинается, но упрямо продолжает. – …эт-та... чтобы мне оттирать потом не пришлося.
– Всенепременно – ощеривается охотник и исчезает на втором этаже.

Сомнительное достижение: привет, я Крис, мне почти полтинник, всю жизнь я провел, гоняя в хвост и в гриву всякую магическую дрянь, а теперь, вот, пришел в паршивенький отельчик просить помощи у ведьмы, которая меня в два раза меньше. И, кстати, я глава местного охотничьего штаба, а она – жена моего вроде как неплохого боевого товарища, и не стоило бы действовать за его спиной. И не стоило бы показывать свою слабость, вести себя так несолидно, так глупо, так не по-мужски.
Но Риттер уже давно не видит мир как мозаику, разбитую на мелочи и преграды. Не умеет. Он видит пути и возможности, стратегии, подводные камни, обманы, проблемы и способы их решения. Он любит Матса. И жену его, может, полюбит – как хорошего человека, как надежного товарища, как сильную и здравую боевую единицу. Но всякое случается. Может быть, эта женщина – то, чего грейворену в этой жизни не нужно. Кристофер не любит решать такое. Его тошнит от одной мысли. Но он считает (никому не говорите) ворчливого датчанина за своего, так, что, если придется…
Все эти мысли крутятся карусельно, как смутная, сероватно-неразборчивая от налета усталости каша. Кристофер морщит нос и смотрит несколько секунд на жестяные цифры: три, один, три.
Потом стучит в дверь.
– Джин? – Окликает охотник. – Это Риттер. Мне нужна твоя помощь.
Ему очень, очень не хочется начинать (продолжать? заканчивать? когда он спал-то в последний раз вообще?) своей день с какой-нибудь поганой дряни, которую может послать ему в рожу грейворенская жена. Долгая жизнь и много болезненного опыта научили его: женщины способны на многое. Тем более ведьмы. Особенно если они нервничают, устали и чувствуют себя загнанными в угол.
Так что руку он держит на поясе, недалеко от рукояти ножа. Просто так. На всякий случай.

Отредактировано Christopher Ritter (2017-10-21 22:05:18)

+3

3

+

Подтеки на шее превратились в синяки с поджившими царапинами. Джин лениво водит по ним пальцем, цепляясь ногтем за корочку, но не сдирая окончательно - так, слегка, чтобы ощутить боль. Ощутить хоть что-то. Морщится от покалывающе-нудящей боли, затем скручивает еще одну самокрутку, разжигает маленьким созданным всполохом пламени и затягивается. На полу валяется несколько бутылок из-под виски, рома и одна - бурбона, в раковине ванной комнаты - скомканные бинты, и по всему номеру можно наблюдать скомканную одежду. Хаос вокруг создавал ощущение наполненности, правильности, завершённости. Потому Джин и не пыталась его прибрать: так ей было комфортно. Что внутри, то и снаружи. Только внутри все кровоточило и заживать не хотело.
Дым каннабиса щекотал ноздри, но сознание уже заволокло, и потому мысли путались, становились воздушными и липкими, как сахарная вата, накрученная на палочку. В животе заурчало; Джин положила ладонь на обнаженный живот, пытаясь припомнить, когда последний раз ела. Кажется, вчера. Кажется, никогда. Временные рамки размылись, стали неважными, пока внутри все пульсировало от боли. От обиды. От гнева, от любви, от всего того, что не должно было соседствовать, ибо превращалось в ураган, как столкновение горячего и холодного фронтов.
Кто-то стучит в дверь. Что-то. А есть ли разница? Может быть, это привезли пиццу - ведь она не ела, вероятно, что-то заказала. Может быть да, может быть нет, какая разница? Вероятно, не следовало курить травку после такого количества алкоголя, вероятно, в ее крови еще достаточно героина - или чем там ее накачали фанатики. Потому что она не мыслит, не существует; все ее естество страдает, болит и хочет сдохнуть.
Джин сама себе противна. Наверное, потому она пытается затушить самокрутку о руку, ставит пару отметин, шипит и вспоминает - траву так не тушат. Черт. Придется докуривать.
«Накуривать того, кто пришел», - проносится в мыслях, и Джин хихикает, как первокурсница, увидевшая расстегнутую ширинку лектора.
С кровати она почти сваливается. Подхватывает рубашку и накидывает на плечи, не застегивая. Пусть смотрит, раз пришел... Риттер. Джин прокатывает это имя - или фамилию - по языку и не находит отзвука в своей памяти. У нее вообще сейчас проблемы по всем фронтам, никаких Риттеров она запоминать не обязана. Но раздражения по этому поводу ведьма не ощущает: кажется, ей просто похеру.
Дверь открывается рывком и на пороге появляется она, в ореоле дыма, с самокруткой в зубах, распахнутой рубашке и потертых черных джинсах. Красный спортивный лиф если что и скрывает, так только для слепого и обделенного фантазией. Словно подчеркивая свою фигуру, ведьма прислоняется плечом к дверному косяку, изящно сгибает руку в локте и вытаскивает самокрутку, обдавая новопришедшего облаком дыма, кокетливо щуря глаза.
Это лицо знакомо, и она смутно припоминает, где его видела. А лучше бы забыла. Лучше бы вообще забыла предыдущие шесть лет жизни, закрыла глаза и открыла уже в Амстердаме.
- Полагаю, - растянуто произносит она, изгибая губы в улыбке, - пиццы у тебя нет. И в принципе ничего съестного, да? Пришел поговорить о Боге нашем спасителе, или что ты там продаешь людям? Спасение от страшных и ужасных ведьм, наводящих порчу?
Хмыкает, затягиваясь снова, не отрывая глаз от охотника. Точно, перед ней кошмарный истребитель таких, как она. Джин смешно. Джин хочется сказать, чтобы он просто проваливал, но интересно ведь, по какому поводу пришел. Может, решил воспользоваться благодарностью и попробовать секс на потолке? А что, ведьмы и не такое умеют.
Внутрь она не приглашает. Потому что, если он войдет, у нее не будет возможности хлопнуть дверью перед носом.

+3

4

[icon]http://sa.uploads.ru/B73tO.png[/icon]
Дверь распахивается, являя миру девушку. На улицу вырываются клубы дыма и Кристофер дергает уголком рта. Ни дать ни взять: ведьма. Только пахнет не паленой шерстью, дикими травами, жженым сахаром и огнем, а сигаретами, коноплей и алкоголем. Ну, еще бы. Надо думать, она теперь на огонь смотреть не может. И еще долго не сможет, наверное.
Стоит признать, в этом жена грейворена не одинока.
Риттер смотрит на нее, задерживая взгляд на лифе, потом на поясе джинсов. Думает при этом совершенно не о том, о чем стоило бы: в который раз задается вопросом, как, когда и почему они с Маттеусом встретились, как умудрились пожениться, они же такие… непохожие. Кристофер поднимает глаза на лицо ведьмы и впервые смотрит на нее при дневном свете. Чуть склонив голову к плечу, охотник внимательно ищет знаки и подсказки. В одно мгновение ему кажется, что он что-то находит. В следующее он уже уверен, что это просто померещилось.
Странно: в бликах огня она показалась ему совершенно, абсолютно рыжей. Такой, какими обычно изображают ведьм на картинках. А сейчас выглядит тусклой, выцветшей, как долго лежавшее на солнце фото.
– Полагаю, – тянет она, прислоняясь к косяку – пиццы у тебя нет. И в принципе ничего съестного, да? Пришел поговорить о Боге нашем спасителе, или что ты там продаешь людям? Спасение от страшных и ужасных ведьм, наводящих порчу?
– Ну, тут ведь как, – скалится в ответ Риттер, – У меня есть плешь, которую мне проели жалобные бюрократы, и печень, которую выклевали депрессивные вороны. – Он легко касается собственного бока. – Хочешь кусочек?
Дурное предчувствие уже как привычка – не верь, дважды проверяй свои мысли, не задерживай взгляд на глазах. Охотники и сами не знают, какие из их печатей, оберегов, ритуалов действительно действуют, а какие – глупые суеверия. Ведьмы, разумеется, не горят желанием их просвещать.
Такая неожиданность.
– А спасение от порчи тебе, я гляжу, не помешало бы. – Продолжает он, растягивая губы в улыбке. – Я пришел не за этим, но не могу не помочь даме в беде. Работа у меня такая: спасение приносить. Найду немного и для тебя.
Кристофер знает: взгляд у него колючий, ухмылка не трогает глаз. Жаль, что никто не записал рецепта, как делать это правильно. Как изгонять – написали, как пытать – написали, как определять – написали. А вот как говорить – даже не подумали. Не положено. А вот дохнуть в неравных битвах на охоте положено. Эх, крест и роза, эх, двухсторонняя твоя мораль…

Отредактировано Christopher Ritter (2017-10-21 22:05:14)

+3

5

Огонек блуждает над ее пальцами, словно заклинание вяжется, готовясь сорваться, но все не так просто. Вернее, не так сложно и запутанно, как может показаться. Джин рассматривает Риттера, словно экспонат на выставке, словно перфоманс художников новой волны, готовых превратить целую залу в выставку дверей, лишь бы отразить некие глубокие внутренние переживания, показать, что мир - это двери, и разум - тоже двери, и все в принципе можно рассматривать с точки зрения бесконечного коридора с дверями. Какие-то открываются сами по себе, в какие-то нужно постучать, а некоторые без силы или ключа не открыть.
Дверь Риттера явно с ключом, такие всегда требуют к себе особого подхода. Нежные улыбки, мягкие лапки, кошачья грация - чтобы разбудить паранойю. Жесткие ухмылки, двойные смыслы, стандарты и яд на кончиках слов - чтобы проверить оборону. Слабость, хрупкость, излом - чтобы заглянуть за брешь доспехов, что носит этот рыцарь без страха и упрека. Все это виделось ей единой симфонией, лирическим эпосом без слов, без мелодии, без намека на то, что кто-то когда-либо создаст; она видела охотника и понимала, что перед ней - очередная шарада, которую надо решать.
Вероятно, он также думал о ней.
«Давай я облегчу нам задачу, сладенький», - горько и жестоко думает ведьма, кривя улыбку. - «И все станет проще».
Улыбка ее на мгновение превращается в прищур, потому как огонек самокрутки снова касается ее губ; затягивается, выдерживая взгляд. О, какой гордый и непоколебимый Кай, тебе не сравниться с мрачным и тяжелым взглядом Маттеуса. Она натренировалась на этих блядских взглядах так, что могла ломать своим и доски, и кирпичи.
- Мясо с кровью это по мужской части, - на удивление ласковый голос, словно говорит с самым милым щенком на свете. - Предпочитаю средней прожарки. Но не твоей. Прости, щенячьи глазки, у меня историческая аллергия. Как у всех, вроде меня.
Самое время припомнить все стереотипы о ведьмах и охотниках, самое время их шутить. Но Джин говорит так, словно именно о печени охотника, в сухарях и с белой фасолью, думала только утром; говорит почти серьезно, и только веселая искорка во взгляде все портит. Кажется, она почти не замечает, что замечает он, говоря о порче. Хмыкает, но улыбка от этого не портится. Совсем нет. Злиться на очевидное она перестала уже очень давно. Ее злоба сейчас имеет имя, фамилию и даже долбанную прописку со штампом в паспорте «женат на ведьме».
- Для начала, дорогуша, - отталкивается от дверного косяка, перекладывая косяк из руки в руку; освободившаяся рука с запахом травки тянется к нему, мягко касается плеча, проводит по нему, и взгляд следит за пальцами, что легко пробегаются вниз, - давай условимся вот о чем. Я тебе нравлюсь, но руки распускать ты не будешь. Ни для удовлетворения своих мужских потребностей, ни для срезания с меня скальпа.
Теперь она поднимает взгляд, зная, что колкости там поубавится. Они не стали друзьями, но теперь хотя бы она не будет бояться к нему поворачиваться спиной. Как приятно, что он человек. Не совсем обычный, но человек, а не проклятый грейворен.
В сердце что-то колет, и она, взяв Риттера за запястье, втягивает его в номер, закрывая за ним дверь. Потом оставляет его без своего тесного контакта, отворачиваясь и прохаживаясь к кровати, словно он и правда притащил с собой пиццу. Садится, а затем ложится, поправляя подушку, снова затягивается самокруткой.
- Теперь, щенячьи глазки, - подает она охрипший уставший голос, - давай без расшаркиваний. Зачем пришел?
Можно пошутить о любовном зелье. О том, что у него для нее наручники двимерита, чтобы притащить к Маттеусу, иначе нахера они там были вдвоем, верно? Опять Орден. Опять он на них работает. Кто бы, блять, сомневался. Джин запрокидывает одну руку за голову, бездумно глядя в потолок. Ей, например, насрать, что подумает Риттер о ее беспечности: он наверняка не знает, что она может остановить его силой голоса. А еще - заставить убить себя. Но об этом лучше не говорить. Эту силу она использует не так, не хочет использовать так. Тем более...
Джин вздыхает и затягивается снова. Косяк скоро закончится, скоро она протрезвеет, увидит этот мир таким, каков он есть, без сахарной ваты вместо мозгов. Блять.

+3

6

[icon]http://sa.uploads.ru/B73tO.png[/icon]
Расскажу про Кристофера большой секрет. Он влюблен. До сумасшествия и идиотизма, его любовь ничем не отличается от любой другой – она болтается, как ботинки не по размеру и мешает жить. Бросается шнурками под ноги, заставляет запинаться и коситься то и дело через плечо: не завела ли она его опять в дерьмо? Точно? А если подумать?
Риттер влюблен в чертов мир и людей в нем столько, сколько себя помнит и это нихрена не так радужно, как может прозвучать. Он подозревает, что виновата бабушка – дитя цветов, или мама – дитя дитя цветов. А может, он просто таким родился. Наследственность и все такое. У кого-то в крови магия, а у него, блять, пацифа. Ха-ха.
Можно вообразить себе, от какой благолепной, добродетельной, карамельно-приторной жизни он спасен: да здравствует Орден. Если где-то и учат видеть в людях дерьмо единственно потому, что они не такие, как ты, так это здесь. Защитись от грызущей совести верой в праведность своего дела: онлайн, без смс и регистрации.
Поэтому он цепко, с прищуром, следит за движениями ведьмы: внутри у него большое и светлое, а снаружи шкура, покрытая шрамами, как лучшей чешуйчатой броней. Сорок два года учился ждать удара, теперь это легче, чем дыхание.
– Мясо с кровью это по мужской части, – ведьма почти пропевает слова, голос журчит, как ручей. Кристофер барабанит пальцами по собственному бедру, рефлекторно сдвигая руку. Теперь его ладонь лежит на рукояти кинжала. – Предпочитаю средней прожарки. Но не твоей. Прости, щенячьи глазки, у меня историческая аллергия. Как у всех, вроде меня.
Риттер чуть хмурится на прозвище, поджимает губы в недружелюбной ухмылке. Ой-ой, так они будут долго пикироваться. Верно Джин подметила – «историческая аллергия». Звенья из пищевой цепочки пытаются договориться: смешно, смешно.
– Для начала, дорогуша, – Ведьма освобождает руку и тянется к нему. Кристофер каменеет на месте, не отстраняясь и не приближаясь. Это не хорошее спокойствие, а такое, когда бить или бежать. Скорее, конечно, бить. Он смотрит девушке в лицо – когда она так близко это не разговор уже, а ожидание повода. Повода воплотить в жизнь всю ту правду, которой орден прославился в веках. – давай условимся вот о чем. Я тебе нравлюсь, но руки распускать ты не будешь.
Она убивает руку и заглядывает ему в лицо. Глаза глубокие. Не озера, не сапфиры, не звездные реки. Обычные глаза, немного красные, с крапинками вокруг зрачка. Живые.
«Ну ты, старик, дожил». – Думает Кристофер, – «Видишь девушку, красавицу, а в башке только шестеренки вертятся. Где твоя страсть, мужик! Где твоя искренность? Или слава инквизитора покоя не дает?».
Мысль острая и тяжелая, она колючей проволокой связана с воспоминаниями о ночи костров и тянет, тянет за собой одну картинку за другой, как цветные платочки, связанные уголками и спрятанные в шляпе фокусника. Они считали трупы до утра. Ведь человеческое тело очень сложно сжечь в пепел, вы знали?
Ведьма – Джин – ведет его внутрь и закрывает дверь. Охотник окидывает взглядом комнату и не проходит, тяжело приваливаясь к косяку. Это не попытка перекрыть выход – это усталость. Сегодня замаранный белый плащ очень уж тянет плечи. Он косится на продавленное кресло, оценивает взглядом кровать, на которой растянулась девушка, но не двигается с места. Он уже знаком с этой тяжестью груди – если сядет здесь, в этой маленькой клетушке, где задвинуты занавески и ему больше не перед кем держать лицо, если выдохнет штырь, который упирается ему куда-то в горло и не дает спине согнуться, и вдохнет сладковатый от дыма воздух, то он уже не сможет подняться. Ни сегодня, ни завтра, в мире его мечтаний – никогда.
Поэтому расслабляться нельзя.
– Зачем пришел? – Спрашивает с кровати ведьма. Риттер откидывает голову, упираясь затылком в деревяшку и негромко отвечает:
– На окраине черного-черного канадского городишки появилась черная-черная башня. – Голос у него хриплый и гулкий, поставленный, актерский. Он заполняет собой все пространство комнатки, занимая углы, трещины, тени. – В черной-черной башне засел черный-черный мудак. – Взгляд бесцельно шарит по помещению. – И так как чувство юмора у него такое же черное-черное, как и вкус в архитектуре, всякого, кто подойдет к его блятской каланче ближе, чем на километр, складывает то ли от проклятия, то ли от болезни, то ли от еще какой-то хуйни. – Он хмурится, нервно кусает губы, припоминая отчеты, детали, подробности. – Шестеро уже в больнице. Двое школьники. Это должно прекратиться.
Кристофер замолкает, а после поворачивает голову, чтобы посмотреть Джин прямо в глаза:
– Поэтому мне нужна твоя помощь.

Отредактировано Christopher Ritter (2017-11-08 22:12:20)

+3

7

Потолок покрыт трещинами, расходящимися так же, как и корневая система дубовой рощи - глубокое сплетение корневищ опоясывает всю землю, делая ее устойчивой, защищая от жестоких морозов и червоточин. Только разница между трещинами и корнями в том, что трещины появляются в слабых местах. Нет ничего прекрасного в трещинах, и в аллегориях, метафорах, превращающих пейзаж из трещин в нечто прекрасное.
Но нет ничего прекрасного в слабостях, в которые ткнешь, и все обрушится.
Рушится так и в Генриетте: фанатики проделали в трещинах дыры, и в слабых местах прорастает то, что фанатики хотели истребить, выжечь и далее по тексту. Джин почти не дергает от воспоминаний того вечера, когда ее чуть не предали огню; почти потому, что она под кайфом. Марихуана расслабляет, а потому не дает по-настоящему бояться. Все чувства и эмоции похожи на вязкую гущу толком не замершего желе, и потому она не говорит, что в этом вина Ордена. Что это явно из-за их акции устрашения... или внутренней междоусобицы. Следовало бы произнести много обвинительных слов, но Джин этого не делает. Смотрит на то, как кусает губы большой и страшный охотник, носящий шкуру серого волка, истребляющего красных шапочек, увлекшихся оккультными науками, и понимает - он это все и сам знает. Или что-то похожее творится в его голове.
- На лицо все признаки непомерного эго, - не отводя взгляда, Джин все-таки садится, щурит глаза и затягивается косяком. Затем выдыхает и с этим прищуром разглядывает охотника так, словно он только что пришел. Убирает косяк от лица и наконец давит его в пепельнице рядом с тумбой. Там еще парочка таких «сломленных солдатиков» недокуренного фронта.
- Один мудак ставит под удар сразу всех, - укладывает руки на колени, сев в позу лотоса. - Так понимаю, ты решил обойтись малой кровью, чтобы не пострадало еще больше. Разумно.
Она его не хвалит, и это понятно по ее осторожному, вдумчивому взгляду. Джин молода, но хорошо знакома с теми, кто хочет причинить вред людям. Она из семьи, где все люди априори воспринимались за ресурсы, за жертв для подношений каким-то там божествам, которые хотели крови и алкали плоти. Кому, как не ей, знать, что она из тех ведьм, кого принято называть «волшебницами», а вовсе не ведьмами, но кто сегодня следит за формулировками.
- Мне нужны симптомы, - наконец произносит после паузы. - Я бы осмотрела тех школьников. Вероятно, если я пойму, какие последствия, пойму, что именно понаставил колдун вокруг компенсации за мелкий член. Это может быть как обычная система защитных чар, и тогда все пройдет просто, а может быть сеть проклятий или призыв защитных духов, и вот тогда потребуется понапрячься: у меня может не быть с собой ингредиентов.
Умолкает, чтобы после очередной паузы добавить:
- Если это то, о чем я думаю, мне придется много колдовать. Орден не взбесится, если здешние лей-линии немного потреплет кто-то, вроде меня? Просто чтобы исключить вероятность повторной встречи с двимеритом и костром.

+3

8

[icon]http://sa.uploads.ru/B73tO.png[/icon]Как же много, как же чертовски, ужасно, несправедливо много времени потребуется Ордену, чтобы отправиться от этого удара. Кристофер смотрит в будущее и видит там грозовую темноту. А в ней – гильзы от пуль, что рассекли воздух, стертые в кровь ноги от обходов схронов и малоизвестных углов, охрипший от угроз и утешений голос, бессонные ночи, проведенные за поиском новых слабых мест, настройкой новых сил. В ней – тени тех, кто ушел. В ней – стоны тех, кто остался. В ней – слезы и кровь всех, кто попал в этот воронку борьбы и мести.
«Лес рубят – щепки летят». Так, наверное, сказал бы Эндрю. А может быть и нет. Кристофер уже не может ручаться за то, что он сказал бы – после того, как просмотрел грань, за которой начинался кошмар, больше не может.
Он, царь своего маленького королевства и генерал своей маленькой армии, думал, что держит ситуацию под контролем. Что знает, откуда ждать удара, знает, как его отразить. Знает, что занимает сердца и думы его людей.
Он ошибся.
И цена его ошибке была высока. Как и всегда. Как и всегда…
– На лицо все признаки непомерного эго, – произносит Джин и Риттеру кажется, что она отвечает на его мысли. Может быть, ему не кажется. Может быть, она и правда отвечает. Сил, чтобы спорить, обижаться или защищаться у него не осталось: только силы, чтобы делать дело. Просто еще один камень ложится на плечи.
У него за спиной, наверное, уже чертов Эверест.
– Один мудак ставит под удар сразу всех, – продолжает ведьма, глядя прямо ему в глаза. Взгляд у нее пронизывающий, и она словно бы вновь отвечает на то, о чем он молчит. Кристофер напрягается, заставляя себя собраться. Один раз – может быть совпадение. Два раза… Он ненавидит метальную магию больше всего – невозможно узнать, читают ли твои мысли. Невозможно даже проверить, твои ли они. Но он все равно пытается: цепким взглядом изучает комнату, ищет детали, рисует перед глазами картину того, как вытащит сейчас пистолет и выстрелит ей прямо в лоб. Будет громко – нет времени прикрутить глушитель. Будет грязно – с такого расстояния патрон разнесет голову кусками. Мысль не вызывает у него восторга, но не вызывает и явного, сковывающего руки отторжения. – Джин юна, в этой одежде, в этом номере, в этой ситуации она выглядит слабой, она – жена спящей красавицы и нет ничего, что можно было бы вменить ей в вину. Так что Кристофер не будет гордиться собой, если сделает это. Но он, кажется, может.
Значит, все в пределах нормы.
Значит, он может хотя бы надеяться, что пока еще один в своей голове. 
В конце концов, грань между женской проницательностью и магией всегда казалась ему очень тонкой.
Ну и в конце концов: едва ли в его голове сейчас кому-то понравится.
– Так понимаю, ты решил обойтись малой кровью, чтобы не пострадало еще больше. Разумно.
Убей ведьму – спаси человечество. Обруби гнилую ветвь эволюции, чтобы твои дети спали спокойно. Тащи на костры тех, кто не похож на тебя – тогда ты проснешься завтра.
Его тошнит от этой фразы.
И еще сильнее тошнит от того, что даже тогда, когда он пытается поступать правильно, рано или поздно он все равно обнаруживает себя в до последней трещины знакомых тупиках Орденской логики, истины, веры.
Он пытается найти выход двадцать лет.
– Да.
Тишина. Джин, кажется, думает. Охотник просто молчит.
– Мне нужны симптомы, – Говорит она после паузы. – Я бы осмотрела тех школьников.
Кристофер обдумывает это. Проблем быть не должно. Наверное. Несколько последних дней везде, куда бы он не пошел – сплошные проблемы.
– Хорошо. – Соглашается он.
– Если это то, о чем я думаю, мне придется много колдовать. Орден не взбесится, если здешние лей-линии немного потреплет кто-то, вроде меня?
Охотник смотрит на нее долгим взглядом – собирает то, что слышал раньше. Собирает то, что видел сейчас. Слушает то, что внутри. То самое, что привело его сюда. То самое, что заставило постучать в дверь. То самое, что позволяет сейчас не следить за ловить взглядом малейшее движение, ища подвох.
Наконец, выдыхает:
– Не взбесится. Пойдем? Хочу купить еды по дороге.

Отредактировано Christopher Ritter (2017-10-23 08:16:02)

+2

9

Какой послушный, покладистый охотник. Джин следует усмехнуться, Джин следует ядовито поинтересоваться, какая муха его укусила, но она и сама знает, какая. Ей вряд ли понравится быть ответом на свой же вопрос, и потому она молча стряхивает с груди пепел самокрутки, застегивает рубашку, встает с постели и подхватывает куртку.
- Да, - просто, незатейливо, ровно соглашается она, накидывая куртку и почти по пути вдевая ноги в полусапожки. - От марихуаны всегда разбирает аппетит. Надеюсь, ты заплатишь за даму.
Отпихивает пару пустых бутылок, подхватывает сумку, которая выглядит куда легче, чем есть на самом деле. Там - все самое необходимое. Там вещи, которые взбесят любого охотника, притянут к ней слухи о некромантии и призыве демонов, но все то - всего лишь ингредиенты. Как соляная кислота и провода, которые могут стать частью бомбы, но по отдельности все равно остаются соляной кислотой и проводами.

В машине она молчит и смотрит в окно. Спутанные рыжие локоны ловят отблески ноябрьского солнца, но взгляд пустой. Сама Джин ощущает себя сосудом, солонкой, из которой вытряхнули всю соль - пустой, ненужной, потрескавшейся, почти разбитой. Она двигается не ради жизни или цели, а ради движения, просто потому что привыкла двигаться, потому что не знает, каково это - остановиться. Кристофер и не понимает, как на самом деле выручил ее со своим «особым делом». Должно быть, ему пришлось наступить себе на горло, чтобы прийти к ней. Должно быть, пришлось потянуть не за одну ниточку, чтобы выяснить, в какой угол она забилась. Должно быть...
«Это было бы слишком легко», - мрачно обрывает себя же, - «он не сказал Матсу. Пока, конечно же. Вероятно, в нем заговорил прагматизм. Ведь если бы я не согласилась добровольно, он вполне мог сказать, что сдаст меня благоверному. Интересно, что ему наплел Матс? Что я, как Джулия Робертс, беглая невеста, умудрившаяся шесть лет пробыть в ранге супруги? Нет, прямолинейный грейворен вряд ли наплетет что-то такое. Наверняка скажет правду. Или полуправду».
Джин искоса смотрит на Кристофера.
«Или все же всю?»
Ведьма нахохливается, скрещивает руки на груди и снова отворачивается к окну.
«К черту, к дьяволу, не хочу знать».

Когда подъезжают к какой-то местной забегаловке, Джин почти готова сказать, чтобы охотник взял еды с собой, а затем внезапно отстегивает ремень безопасности, берется за сумку.
- Пойдем, поедим, - открывает дверь прежде, чем охотник успевает вставить любое «за» или «против», - я хоть на людей посмотрю.
Она не говорит, что не выходила из номера три дня. Почти три дня, потому что ее трясло, ее ломало, ей хотелось вскрыть себе вены, но она была слишком упрямой, чтобы сдохнуть вот так. Легче напороться на пулю, кинжал или хрен знает, что еще.
Она не спрашивает, как скоро Кристофер расскажет о ее «местонахождении» Маттеусу, потому что ей не хочется думать еще и об этом.
Она - пустая, и ее ничто не волнует.
Этот самообман позволяет держать маску невозмутимости так, словно именно это - ее лицо.

В заведении садится за столик у окна, занимая небольшое сидение. Кладет сумку поближе к окну, улыбается подошедшей официантке, заказывает блюдо дня - три порции, чего-то на десерт - две порции, и двойной латте. А потом и двойной американо. Ей надо взбодриться, ей надо прийти в себя, ей надо поесть. Она не ела три дня, питаясь алкоголем и каннабисом; люди умирают от такой диеты, но от ведьм так легко не отделаться.
Латте приносят сразу, воткнув в горячее пойло трубочку, делая вид, что это - напиток. Джин и не думает, что в таких заведениях делают нормальное кофе, поэтому ковыряет трубочкой густую пенку.
- Так ты, вроде, главный? - наконец задает вопрос, провокационно обхватывая губами палочку и втягивая немного латте. Затем облизывает губы, отклоняется в сторону и подпирает кулачком лицо. - И как часто у вас случаются такие бунты? Я не про колдуна, с ним и так все понятно - эго больше члена, дурь вместо мозгов, это часто случается.
Конечно она про фанатиков, что жгли девушек на кострах. Про тех, от кого их пришлось спасать в ту долбаную ночь.

Отредактировано Jean Sørensen (2017-11-07 12:40:30)

+3

10

Джин соглашается. Джин еще что-то говорит, но эти слова настолько же значимы, насколько значим кирпич в стене уже построенного дома. Да, Кристофер заплатит за даму. Да, он придержит для нее дверь, спустится первым по лестнице, пройдет через холл слева от нее, чтобы не сверлила взглядом спину хозяйка-работница-кикимора из-за стойки, а вдоль дороги к машине пойдет справа, чтобы грузовичок, месящий колесами грязный снег, не пачкал полусапожки грязными брызгами.
Это все – внешнее. Поэтому простое как детская картинка: небо синее, трава зеленое, солнце на небе желтой лепешкой, мальчики девочек не обижают, мальчики открывают перед девочками двери внедорожников. Большие маленьких не дразнят, большие за маленькими ухаживают.
Кристофер думает о том, как легко ему оказалось собирать из веточек неустойчивый шалаш-заботу вокруг ведьмы. Потому что он не умеет по-другому? Потому что она жена красавицы? Потому что так ему проще до отказа набить себя списком действий, из-за которых вглубь не разглядеть чувств?
Удивления нет.
Ответов нет.
Ответы здесь излишни.

Они едут молча. Водитель смотрит на дорогу, девушка в окно. Это не кинжально-острая тишина, не дрожащая струнно, не медово-вязкая, как воздух перед бурей. Она и не понимающе-мягкая, не теплая, и вовсе не уютная. Не пустая. Это – тишина библиотеки в закатный час, когда в читальном зале сумерки, а свет еще не включили, и каждый – закрытая книга, забытая на столе, хранящая свои тайны.
Что это шуршит – колеса по дороге, или ветер перебирает страницы?

– Пойдем, поедим, – командует Джин, когда они тормозят у одной из придорожных кафешек, – я хоть на людей посмотрю.
Кристофер не спорит. Он выходит тоже, закрывает машину и идет следом за ведьмой, глядя ей в спину и думая о том, что она похожа на куклу. Не красивую, не подарочную, не упакованную в оборки и бантики, а такую куклу, которая настоящая до жути и всегда смотрит прямо тебе в глаза. А может быть она пуста внутри, и идет по каким-то ниточкам, шевелится согласно воле того невидимого панчмена, который надел на руку эту перчатку. И вид у нее такой же угловато-преувеличенный, искаженно-уродливый, завораживающий.
Кукла, которая не пляшет на сцене.
Кукла, которая в антракте сбежала из театра.
Дж-ин.
Дж-уди.

Они садятся друг напротив друга – через преграду стола, но лицом к лицу. Ведьма заказывает гору того, сего и этого, Кристофер вежливо выбирает «то, что сейчас готово», ведро кофе и что-то щедро сдобренное сахаром: организм просит сна, похожего на кому, но его не получит. Терпи, мяско родное, терпи.
Не отбегались.
– Так ты, вроде, главный? – Спрашивает кукла, сидящая напротив.
Охотник смотрит ей в лицо, не соглашается и не отрицает:
– Вроде.
Он словно потерял умение говорить где-то по дороге; в окно, может, выдуло, пока курил? Или дело в том, что он тоже кукла и тоже сбежал из своего театра. Деревянный мальчик Пиноккио, нос такой длинный, что мешает ходить.
– И как часто у вас случаются такие бунты? – Спрашивает ведьма, подпирает рукой подбородок. – Я не про колдуна, – Поясняет она. – с ним и так все понятно – эго больше члена, дурь вместо мозгов, это часто случается.
Кристофер понимает. Улыбается без улыбки, одними губами, на зубастое описание. Он не хочет об этом говорить. Не хочет с тех самых пор, как получил первый доклад, не хотел в лесу, не хотел на провонявшей гарью поляне. На последовавших на этом собраниях, объяснениях, истериках ему тоже хотелось молчать и сейчас сказанных слов уже так много, что они словно океан: давят, тянут, вот-вот утопят.
Но, разумеется, Джин будет давить на его (свою? их?) рану. Будет тыкать пальчиком, ковырять, разглядывать. Когда бывало иначе? «Злобная ведьма». Может быть, она так справляется со страхом. Может быть, не может упустить возможности подразнить его. Может быть, есть миллион других причин, чтобы объяснить.
Риттеру нет дела.
– Если верить хроникам, – просто и честно отвечает он, на лице последним слепком безразличная маска, – примерно каждые три сотни лет. Я думаю, что чаще. Каждое второе или третье поколение.
Приносят его американо. Охотник пользуется им как причиной и оправданием, чтобы больше ничего не говорить.
[icon]http://se.uploads.ru/KVk40.png[/icon]

Отредактировано Christopher Ritter (2017-11-09 17:00:35)

+3

11

Говорят, что нет злых людей - есть те, кто причиняет зло потому, что несчастен.
Считала ли Джин себя злой, задавая неприятный вопрос охотнику? Нисколько. Была ли несчастна? Все несчастны по-своему. Вряд ли задорный Кристофер так потух только из-за жизненного оптимизма, что бил ему ключом по голове. Видимо, наконец пробил что-то. Вероятно, дно. А, может, это ее пустота заразительно влияет.
Не влияет - отравляет.
В ней нет желания задеть или оскорбить, но вряд ли стоит это пояснять. Потому она кивает на ответ Кристофера, словно он рассказал ей нечто совершенно обыденное. «Знаешь, Джин, у нас такое каждый четверг». Хорошо, Риттер, как скажешь, Риттер. По большей части, спросила не из провокативных целей, а... просто. Надо ведь вести диалог. Тишина пугает. Тишина давит. Тишина пытается сжать ее в тисках и превратить в двумерное существо с оголенными нервами, что кричит от внутренней боли на одной высокой ноте, разрывающей барабанные перепонки.
Он пьет свой американо, а ей не спешат тащить еду. Пенка на ее латте уже осела, и потому она вытаскивает трубочку, слизывает остатки, откладывает трубочку в сторону и пьет по-человечески. Растворимая бурда химическими крупинками катается по языку, но и это хорошо. Уже хорошо, что ее желудок не бунтует на любую пищу.
- Плохо, что так случилось, - произносит, разглядывая латте в стакане, говорит так, словно речь идет о кофе, а не о расколе Ордена. - Но всегда находится кто-то, кто идет против устоявшихся канонов. Представь, каково было руководителю, когда такое случилось впервые.
Это мало походит на моральное похлопывание по плечу, но именно им и является. Мол, не в тебе дело, парнишка, совсем не в тебе. То, что парнишка может быть вдвое старше нее, ведьму не смущает.
- В общем, - оставляет в покое стакан, скрещивает руки на груди и отталкивается, чтобы опереться спиной о спинку сидения, а самой уставиться в окно, - мне бы хотелось расставить все точки над i. Ты в курсе, что мы с Маттеусом супруги, как и в курсе, что разбежались по какой-то причине, а теперь я от него бегаю. Вроде как.
Жестко усмехается, поворачивает голову и смотрит на охотника. Уже без улыбок, без надменного или снисходительного взгляда, что можно ждать от ведьмы, которая может захватить главу Ордена в свои руки. Сейчас она выглядит уставшей даже не женщиной - девочкой, которая загнала себя в угол.
- Я расскажу это не потому, что хочу от тебя жалости или помощи, а потому, чтобы ты был в курсе. И не сдал меня ручному грейворену местных охотников. Потому что если не знать подвоха, можно подумать, будто я просто набиваю себе цену. Лучше разделаться с этими мыслями сейчас, до того, как мы...
«Прикончим кого-нибудь».
- ... приступим к делу.
Джин делает паузу, в которую берет бумажный стакан с латте, покачивает его из стороны в сторону, словно размышляя, с чего начать.
- Мы с Матсом женаты шесть лет, - начинает просто и без затей. - Полгода назад мой... друг, Максвелл, решил, что я не прочь изменить мужу, но ошибся. К сожалению, это увидел Матс.
Закусив нижнюю губу, покачала головой, не отрывая взгляда от стакана, словно он ее загипнотизировал; словно все это - «не говори, не рассказывай, не надо».
Нет, детка, именно что надо.
- Он не плохой человек, - поднимает взгляд, и в нем есть что-то теплое, когда она так говорит о муже; вероятно, в этом и проявляется ее странная, но любовь к грейворену. - Пытается сделать мир лучше, скалится, ворчит, матерится, но он не плохой.
Потом вздыхает и поднимает взгляд вверх - глаза блестят от набежавших слез, но плакать она не будет.
- Но когда он... вышел из себя, то оставил от Максвелла мокрое место. Это не метафора. Если бы не защитное заклинание, от меня осталось бы приблизительно столько же.
Она залпом выпивает кофе и ставит на стол, быстро и резко скрещивая руки, словно бы Кристофер мог схватить ее за руку и отвести к супругу. Затем снова смотрит в окно.
- Никогда его таким не видела. Не думала, что он... способен на такое. Его было не остановить. Он напугал меня до смерти. До сих пор снятся кошмары.
Прикрыв глаза, трет переносицу.
- Но тебе это не нужно знать, - грустно улыбается, наконец глядя на охотника. - Все, что мне надо - получить развод, вернуть девичью фамилию и уехать. Ты можешь считать меня сукой, но я не хочу жить рядом с монстром, от которого не знаю, чего ожидать. Я пообещала себе не причинять вред людям, когда ушла от семьи, что заставляла меня это делать, и я не изменю своим принципам даже ради Матса. Надеюсь, ты понимаешь это.

+2


Вы здесь » Henrietta: altera pars » beyond life and death » The Dark Tower


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC