«Она внимательно всматривается в лицо старшего брата, — теперь же можно называть его именно так? — силясь различить возможную фальшь. Словно заранее ожидая подвоха. Матильда паршиво разбиралась в людях...» читать далее
В этот город идёт много дорог, но никто вам не скажет, что приехал сюда просто из любопытства. Почему же? Всё просто. Этот город окутан тайнами и многовековой историей, которую каждый житель может поведать лишь шёпотом. В этом городе есть Потерянное озеро, где легко можно пропасть и самому. Что-то странное в густых лесах. Зло ходит рядом с добром. Это не простой городок в Канаде. Это Генриетта, и она вас не отпустит просто так.
HENRIETTA: ALTERA PARS
Генриетта, Британская Колумбия, Канада // октябрь-декабрь 2016.
// LUKE
ЛЮК КЛИРУОТЕР
предложения по дополнению матчасти и квестам; вопросы по ордену и гриммам; организационные вопросы и конкурсы;
// AGATHA
АГАТА ГЕЛЛХОРН
графическое наполнение форума, коды; вопросы по медиумам и демонам; партнёрство и реклама; вопросы по квестам;
// REINA
РЕЙНА БЕЙКЕР
заполнение списков; конкурсы; выдача наград и подарков; вопросы по вампирам и грейворенам;
// AMARIS
АМАРИС МЭЛФРЕЙ
общие вопросы по расам; добавление блоков в вакансии; графика, коды; вопросы по ведьмам и банши;
// GABRIEL
ГАБРИЭЛЬ МЭЛФРЕЙ
общие вопросы по расам; реклама; заполнение списков; проверка анкет; графическое оформление;
//

Henrietta: altera pars

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Henrietta: altera pars » beyond life and death » I Was Created to Create


I Was Created to Create

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

Art piece: Salisbury Cathedral from the Meadows, John Constable, 1831
http://storage3.static.itmages.ru/i/17/1011/h_1507738296_5650661_43e164a925.png
I Was Created to Create
Ireneusz Szulc, Anton Dreier
1831 год, Лондон, выставка Королевской Академии художеств
«Художник не только тот, кто держит в руке кисть и пишет картину, но и всякий, кто видит силу и красоту, могущество и страсть, кто привносит в жизнь свет и яркие краски».
Нора Робертс. «Ключ света»

[icon]http://storage1.static.itmages.ru/i/17/1112/h_1510521213_6010995_8b9faaf4d0.png[/icon][sign]http://storage6.static.itmages.ru/i/17/1010/h_1507654337_3097963_23f2318c39.png[/sign]

Отредактировано Anton Dreier (2017-11-13 00:19:41)

+3

2

За две недели до выставки.

Июнь. Иренеуш не любит лето, но этот месяц, несмотря на ворох недостатков, выделяет среди прочих и даже испытывает при его наступлении небольшой душевный подъём. Особенно здесь — в Лондоне, в комнате над реставрационной мастерской, с окнами выходящими на восток. Солнце восходит рано, ещё до пяти утра, и пробиваясь сквозь пелену облаков, освещает стены, увешанные набросками, и грубый дощатый пол. Тускло, но лучше уж так, чем зажигать лампу. Искусственный свет искажает цвета. Мешает восприятию. Раздражает.
Шульц поднимает ладонь вверх и немигающе смотрит на поблескивающее в рассветных лучах кольцо. Оцепенение длится недолго — юноша побеждает. Уговаривает сам себя. До открытия мастерской ещё предостаточно времени, чтобы повозиться с очередным холстом, но лучше приступить сейчас, чтобы избежать спешки.

Немногочисленные друзья называют Иренеуша то «жаворонком», то «одержимым», то «одержимым жаворонком». Смеются. Он обычно не комментирует слова приятелей, ведь ранний подъём — это всего лишь отроческая привычка, продиктованная, к слову, не только потребностью в естественном освещении, но и желанием заниматься любимым делом в тишине.
А жаворонок из Шульца весьма сомнительный, и не только потому что он, чёрт возьми, вампир. Даже будучи человеком, после двух-трёх часов утренней работы, юноша заваливался спать дальше, как правило, до обеда (к огромному неудовольствию отца и некоторой прислуги).

Сейчас, к сожалению, у него такой возможности нет — впереди его ждёт очередной рабочий день, который (остаётся надеяться) будет сонным и безмятежным...

- Иренеуш! Иренееееуууууш!

Ясно. Не будет.

Этот громогласный сочный баритон принадлежит Гилберту (или просто Берту) Уиннингтону — молодому художнику, обычному человеку, зарабатывающему себе на жизнь мелкими подработками то тут, то там. А теперь он стоит у Шульца под окнами и будит своими воплями всю улицу. С таким голосом ему следовало идти в оперные певцы, а не в живописцы. Иренеуш качает головой и направляется к лестнице.

***

- ...таким образом, комитет выбрал именно тебя, представляешь?
- Представляю.

Взгляд серо-голубых глаз медленно скользит туда-сюда между холстом и чернильницами, подпрыгивающими на столе от каждого шага Берта, наворачивающего круги по комнатушке с присущей ему энергичностью.

- Боже мой, я до сих пор поверить не могу!
- Мне надо будет туда пойти?
- Удивительно! Невероятно! Изумитель... прости, что?
- Пойти. Мне. Туда. Надо будет?
- Иренеуш, ты придуриваешься?
- Нет.

Гилберт останавливается и несколько раз моргает, прежде чем вновь расплыться в улыбке и продолжить:

- Как хорошо, что я уговорил тебя участвовать в конкурсе!
- Ты затащил меня насильно.
- Не важно! Я так тобой горжусь! Теперь ты будешь блистать в высшем свете. О! Точно! Попрошу сегодня костюм у одного своего друга, он примерно такой же комплекции, что и ты, думаю, он не будет против одолжить его на вечер... ты меня вообще слушаешь?!

Иренеуш бормочет что-то невнятное в ответ, зажимая кисть в зубах, пока занят красками, Берт качает головой и плюхается на кровать. Дерево жалобно скрипит под его тяжестью.

- Да, прости, что прервал твой творческий порыв...
- У мэня ешть кощум.
- Что?!
- У меня есть костюм, - Шульц вынимает кисточку изо рта и поворачивается к приятелю, - Можешь не обременять себя.
- Откуда?!
- Не помню.

Удивление на лице Берта сменяется вспышкой досады, а затем усталостью. Он запрокидывает голову, драматично прикрывая глаза ладонью, и жалобно выдыхает.

- Знаешь, такие, как ты, как правило, не доживают до тридцати... сколько тебе уже?
- Ты точно не хочешь знать.

Приглушённо играет оркестр. Искрится хрусталь. Виноград пачкает красным соком белоснежные скатерти. По залу проносятся волны запахов: алкоголь, парфюм, пот. Люди нервничают, возбуждаются, говорят. Захлёбываются словами. Жестикулируют руки в кольцах. Поблёскивает сапфир. Шампанское выплёскивается, льётся на дубовый паркет. Кто-то спешно произносит: «простите мне мою неосторожность».
До Мажор. Шелест юбок. Кокетливый смех. Из соседнего зала, где тоже выставлены работы, доносится чья-то восторженная речь, сыпятся похвалы. Любопытствующие с бокалами стягиваются туда. Искусствоведы. Кочевники.

Чопорная церемониальная часть потонула в вине — совмещать пищу духовную и материальную человечество научилось уже очень давно. Куда дольше, чем он, вопреки всем законам природы, ходит под солнцем.
Иренеушу приходилось и раньше посещать художественные выставки, но не настолько престижные. Находиться среди сливок общества ему в новинку.

- Волнуешься? - спрашивает Берт. За полчаса до прибытия экипажа он стягивает ему волосы чёрной лентой, - Не переживай, костюм сидит безупречно, не думал, что у тебя такой вкус.
- Не я выбирал.

Конечно, он волнуется, но дело не в факте участия, а в количестве людей. Хорошо, что самое неприятное позади. Шульц уже выслушал мнение критиков на свой счёт, их довольные сытые речи. К нему, как к никому неизвестному художнику, особое отношение. К счастью, на выставку приехал один из его учителей, лично знакомый с многими членам Академии Художеств. Он взял общение с искушённой публикой на себя, позволив «скромному молодому человеку» уйти в тень и изучить работы других мастеров.

Иренеуш не спеша идёт мимо картин. Абстрагируется от людей. Позволяет им раствориться в фоне, представляет, что находится здесь совершенно один. Он любит «препарировать», обращать внимание сначала на частности, а затем отходить в строну на несколько шагов и «собирать» чужую работу, как головоломку. Художник зачастую не просто переносит на полотно то, что видит. Он говорит образами. Особенно сейчас, в эпоху романтизма, когда каждый объект на картине идеализируется донельзя. Представляет собой эмоциональный концентрат. Выжимку.
Самый ярко выраженный пример этого заставляет Шульца замереть надолго. Имя художника интересует юношу в последнюю очередь. Всё внимание он направляет вглубь, скользит взглядом по хмурым небесам, по острому силуэту собора, описывает дугу вслед за радугой (где-то здесь явно спрятана золотая спираль), пробегает по водной глади и останавливается на кладбище в тени.
Его поражает, как написан свет. Контрасты. Блики на приглушённых красках. Смысловая нагрузка картины — надежда (радуга), что тьма (буря) будет повержена (просветы в тучах), и над мрачной безрадостностью (кладбище) восторжествуют высшие ценности (собор) — захватывает его куда меньше.
Больше всего ему нравится, как лучи освещают церковь вдалеке. Он испытывает иррациональное желание «шагнуть» в картину и подойти ближе. Проследить в деталях, как свет падает на барельеф. Увы, это невозможно. Но можно попробовать выяснить, где находится это место, и приехать туда самому…
Мысль об окружающей реальности непроизвольно выдёргивает его из вакуума раздумий. На юношу водопадом обрушивается людской шум, а кроме этого кое-что ещё. Инстинктивное. Спрятанное на периферии. Совсем рядом с ним находится другой вампир, и не просто где-то на выставке (Иренеуш уже давно с некоторой тревогой почуял несколько себе подобных), а в непосредственной близости. Но пока юноша не в полной мере осознаёт происходящее, будучи оглушённым звуками и захваченным особой атмосферой полотна перед собой.

+4

3

«Прошло уже десять лет, да, Марилиз?»
Это были странные десять лет. Каждый день и каждая ночь, казалось, тянулись бесконечно, мучительно долго, и вместе с тем Антон не заметил, как они вдруг оказались позади. Кажется, еще вчера был тысяча восемьсот двадцать шестой? Когда успел наступить тридцать первый?

В свой первый визит на эту выставку он был здесь с ней. Марилиз обожала живопись. Могла часами рассказывать об особенностях той или иной картины. Она не пропускала практически ни одного подобного сборища – и конечно, его она всюду тянула с собой: «Женщине неприлично появляться в обществе одной, mein lieber».

Это был их первый и, по злой иронии, последний совместный приезд в Лондон. С тех пор Антон будто бы застрял здесь: шли годы, а он все никак не мог решиться на то, чтобы, наконец, собраться и просто уехать. Он уже начинал чувствать себя глупо: в конце концов, сколько можно было из последних сил цепляться за прошлое; но, едва лишь он начинал собираться, ему казалось, что отъезд отберет у него что-то важное. Завершит эту историю окончательно, и придется начать новую – но уже без нее.

Впрочем, рано или поздно уехать бы все равно пришлось. Решение далось Антону нелегко, и все же он его принял: по сути, это уже были его последние дни в Лондоне. Сегодня он пришел на выставку именно ради этого: вспомнить, попрощаться, отпустить. Может, купить что-нибудь на память о Лондоне и годах, проведенных здесь, прежде, чем он покинет это место лет на двадцать-тридцать как минимум.

Он бродил по выставке уже около часа, не обращая внимания на толпу и не вслушиваясь ни в чьи разговоры. Компания сейчас была ему не нужна, и шум вокруг только раздражал. Антон ощущал присутствие нескольких сородичей, встретил пару знакомых лиц, но каждый раз просто кивал и быстро проходил мимо. Неспешно – а куда ему было спешить? – он разгуливал от полотна к полотну, рассматривая: что-то проглядывая мельком, а где-то задерживаясь, чтобы полюбоваться подольше. Он не был знатоком в этой области – совершенно точно не таким, как Марилиз. Антону всегда казалось, что живопись – не тот вид искусства, который необходимо дополнять какими-то словами. В этой сфере он был абсолютным «зрителем», предпочитая созерцать, а не заниматься оценкой техники автора или поиском скрытых смыслов.

Еще немного побродив, он остановился напротив очередной картины, рассматривая ее. Бездумно, без подтекста, не пытаясь анализировать, просто любуясь. Взгляд задержался на ней машинально: Антон никогда не видел ее раньше, но характерное исполнение услужливо подсказало, кто мог бы быть ее автором. Удивительное совпадение – где-то год назад они пересеклись с ним лично, совершенно случайно и при весьма своеобразных обстоятельствах. «Я Джон. Джон Констебл. Приятно познакомиться с вами, мистер Уокер». 

Антон подошел чуть ближе и лишь теперь осознал, что стоявший перед картиной юноша, тоже внимательно ее разглядывавший – сородич. Незнакомый – и это было страннее всего. Казалось, за эти несколько лет Антон успел перезнакомиться со всеми лондонскими вампирами, но этого рыжего он определенно не помнил. Ирландец? Может, недавно в городе? Антон бросил быстрый изучающий взгляд в его сторону. Тот выглядел совсем молодо – будь он все еще смертен, ему вряд ли можно было бы дать больше двадцати. На деле, конечно, он мог быть куда старше – и оказаться даже старше самого Антона. Против своей воли тот почувствовал легкий укол зависти – он тоже был бы, пожалуй, совсем не против выглядеть несколько моложе, чем был обречен.

Эти мысли вызвали в нем новый виток воспоминаний. Пока он был ребенком, Марилиз представляла его своим сыном. Затем – братом. Только когда он начал шутить о том, что вскоре сможет представляться ее отцом, она, кажется, задумалась о том, чтобы обратить его. Антон до последнего не был уверен, что это когда-либо произойдет и даже не сказал бы наверняка, что вообще хочет принимать от нее дар вечности. Но ее вскоре увлекла эта идея, и она уже не желала слушать возражений.

Его взгляд вернулся к картине. В памяти снова всплыло тихое кладбище, холодный моросящий дождь и сдержанное, грустное «Я просто пришел проведать мою Марию».
Это совсем свежая работа. Видимо, выполнена уже после ее смерти.
– Удивительно, какие формы порой принимает людская скорбь, – произнес Антон, даже не осознавая, что говорит вслух.[icon]http://storage1.static.itmages.ru/i/17/1112/h_1510521213_6010995_8b9faaf4d0.png[/icon][sign]http://storage6.static.itmages.ru/i/17/1010/h_1507654337_3097963_23f2318c39.png[/sign]

Отредактировано Anton Dreier (2017-11-13 00:20:22)

+3

4

Среди особенностей личности Иренеуша новые знакомые сразу выделяли одну. Специфику восприятия молодым художником окружающей действительности. Он, как правило, пребывал в одном из двух состояний — сверхчувствительности или сверхглухоты. Переход между ними (если ситуация не являлась опасной) мог длиться от нескольких минут до часа, представлял собой отнюдь не самое благоприятное время для общения и частенько становился причиной недоразумений.
Спровоцировать смену состояний могло что-угодно — резкий звук, внезапное прикосновение, неожиданная новость или будоражащая мысль… Вот и сейчас Шульц невольно покинул свою «скорлупу». Чувство, близкое к медитативному, возникшее при разглядывании полотна, не просто сошло на нет. Оно схлопнулось. Резко. Будто мыльный пузырь, натолкнувшийся на препятствие. Внешние раздражители хлынули на него со всех сторон, и вместо того, чтобы сразу включиться, вернуться с небес на землю и узреть мир вокруг, юноша замер, осмысливая каждую часть обстановки в отдельности и, как говорится, выпал из реальности.

Поэтому, когда совсем близко от него кто-то говорит о скорби, он не сразу понимает смысл сказанного, лишь инстинктивно поворачивает голову, реагируя на звук, и бросает рассеянный взгляд на человека рядом с собой.

Вернее, на бывшего человека. Незнакомец стоит один. Значит, обращается к нему, если, конечно, не разговаривает сам с собой (что, к сожалению, маловероятно).

«Удивительно, какие формы порой принимает людская скорбь».

Иренеуш повторяет эти слова про себя несколько раз и снова смотрит на злополучную картину. В голове его крутится две мысли «это вампир» и «он не прав».
Если мужчина говорит про картину (а ему больше не о чем говорить), он несёт полнейшую чушь. Очевидно, что никакую форму скорби сюжет на полотне не демонстрирует. Неверные трактовки и пустые речи людей, якобы разбирающихся в искусстве, редко задевают Иренеуша (ему в принципе чаще всего плевать на болтовню окружающих), но сейчас его разум лихорадочно цепляется за досадливое «он не прав», а не за тошнотворное «это вампир». Борется с растерянностью раздражением.

- Эта картина не про скорбь, - наконец нарушает молчание Шульц. Его голос звучит монотонно, но если прислушаться, в нём ощущается некоторое напряжение, - Она про надежду.

Последняя фраза наверняка покажется незнакомцу возвышенной и характерной для молодого идеалиста, хотя сам Иренеуш ничего не чувствует, произнося её. Ему кажется, что он просто-напросто констатирует факт. Причём, весьма очевидный.
Вновь умолкая, юноша заставляет себя улыбнуться, чтобы случайно не показаться грубым. Ведь он мог — учителя и знакомые частенько твердили ему об этом. Получается, честно говоря, так себе.

Отредактировано Ireneusz Szulc (2017-10-20 14:02:45)

+3

5

«Что?»
Антон уже собирался отойти от картины и перейти к следующей, но внезапно прозвучавшая фраза привлекла его внимание.
«Я что, говорил вслух?»

Он повернулся на звук голоса. Говорившим оказался тот самый рыжеволосый сородич, замеченный им ранее – Антон уже успел забыть о его присутствии и теперь словно бы заново увидел его впервые. «Черт, он выглядит так молодо, что сложно не воспринимать его как кого-то, кто и вправду моложе, а ведь это может быть не так».

Юноша выглядел будто бы слегка недовольным, несмотря на попытку улыбнуться. Антон не был уверен, что правильно истолковал его настрой, но ему показалось, что это было почти знакомое недовольство искусствоведа, столкнувшегося с неопытным новичком: едва уловимые напряженные менторские нотки во вроде бы спокойном голосе, легкая улыбка, призванная сгладить впечатление, но выглядящая скорее снисходительно. «Я не согласен с вами, – читалось в его заявлении. – Вы не разбираетесь в этом, а я – да».

Что же – сколько угодно. Антон пожал плечами, показывая, что совершенно не желает спорить.
– Да, вероятно, – он снова перевел взгляд на картину. Да, если заниматься чтением символов, юноша вероятнее всего прав. Радуга. Церковь. Пробивающийся сквозь тучи свет. Но Антон имел в виду не это. Строго говоря, он вообще ничего не имел в виду, просто размышлял вслух, вспомнив тот разговор с Констеблом на кладбище. Вампир на всякий случай бросил взгляд на табличку с именем художника, чтобы убедиться, что не ошибся с авторством. Да. Так и есть. Не ошибся.
– Но честно говоря, я не вижу здесь никакого противоречия. Надежда вырастает из боли, печали и скорби. Если у человека все хорошо, надежда ему и ни к чему.

А вот отцу семерых, потерявшему жену, она определенно требуется.

Антон не особенно хотел развивать эту тему. Он вообще не особенно хотел разговаривать и тем более спорить. Если бы с ним была Марилиз, она бы, конечно, уже втянула этого юношу – или не настолько уж и юношу, кто знает – в беседу, обсуждая детали, свет, символы, технику и влияние других художников. Но ее тут нет, а Антону попросту нечего сказать.

– Парочка бессмертных кровопийц рассуждает о надежде, – пробормотал он тихо; острый слух другого вампира наверняка уловил его слова, а вот смертные, принимая во внимание шум вокруг – уже вряд ли. – Какая ирония.[icon]http://storage1.static.itmages.ru/i/17/1112/h_1510521213_6010995_8b9faaf4d0.png[/icon][sign]http://storage6.static.itmages.ru/i/17/1010/h_1507654337_3097963_23f2318c39.png[/sign]

Отредактировано Anton Dreier (2017-11-13 00:20:32)

+2

6

Оказывается, пока они стояли у картины и думали о совершенно разных вещах, к скрипкам и виолончели в соседнем зале подключился рояль.

Его нежное волнообразное звучание как будто бы течёт невидимой рекой поверх голов болтающих людей, сгущая воздух сочными аккордами. Движение толпы по кругу немного замедляется, теперь оно похоже на величавый танец. Музыка меняет атмосферу, заставляет даже самых говорливых прислушаться, а смеющихся стихнуть. Иренеуш благодарен ей за это, и не может не отметить её завораживающую мягкость. Этюд находит отклик у него, вспыхивает цепочкой ассоциаций перед глазами. Туман над морем незадолго до рассвета? Тихий вечер, налитый запахом цветущих яблонь? Один образ сменяет другой, но не задерживается надолго. Он видит музыку калейдоскопом картинок ещё с детства. Наверное, поэтому ему так нравилось орудовать кистью, пока мать экспериментировала с пианино. Она была прекрасным и никому неизвестным композитором. Его композитором.

Да, Иренеуш благодарен музыке, а ещё он в некоторой степени благодарен незнакомцу, прервавшему зрительный контакт с ним раньше, чем ему стало некомфортно его поддерживать.

Шульц опускает голову, сжимает челюсть, не прогоняя, а аккуратно «складывая» воспоминания туда, откуда они пришли. Нет нужды подавлять их и тем более предавать забвению. Память — его часть, и он не хочет (пока что) так легко расстаться с ней.

Глуховатый голос незнакомца на этот раз не выбивает из колеи. Возможно, потому что Иренеуш снова смотрит на картину и невольно, за компанию, цепляет взглядом острый профиль. Им движет не интерес, а смутная полунавязчивая тревога. С таким же чувством люди рассматривают подозрительное красное пятно на коже или тёмную тучу на горизонте.

«Но честно говоря, я не вижу здесь никакого противоречия. Надежда вырастает из боли, печали и скорби. Если у человека все хорошо, надежда ему и ни к чему».

Если бы юноша вычитал подобную мысль в книге, он неминуемо вступил бы в воображаемую полемику с автором. Надежда из боли никогда не рождается (чётко знал Иренеуш), она там только захлёбывается и гибнет. Более того, человек, долгое время испытывающий лишения и невзгоды, от надежды порой сознательно отказывается, как и от других ярких эмоций. Они ему попросту ни к чему, лишь тратят и так скудный ресурс. Пережить тёмные времена можно лишь концентрируясь на количественных, а не на качественных характеристиках.

Шульц открывает рот, чтобы ответить, но не может подобрать слов. Он не у себя в комнате. Он не наедине с гипотетической книгой. Все смыслы, такие чистые вдалеке от посторонних глаз, в этом шумном зале спутаны и невычленимы. Юноша замирает, поджимает губы. Нужно перевести тему. Спросить что-нибудь про собор? Где он находится? Как туда добраться? Не факт, что незнакомец знает, но если знает, у беседы появится хоть какой-то смысл…

«Парочка бессмертных кровопийц рассуждает о надежде. Какая ирония».

- Вы бывали в тех краях?

Они говорят практически одновременно, и Иренеуш нервно вжимает ногти в ладонь. Сначала, потому что случайно перебил собеседника (и ему очень не нравятся подобные ситуации), а потом из-за запоздалого осознания смысла сказанного.

«Кровопийца» — далеко не самое приятное слово на свете.

Хочется стереть его чем-нибудь, перекрыть, пока в голове не воскреснут крики Юзефа... Шульц едва заметно кривит рот, будто примеряя разные слова на язык и в спешке выбирая среди них подходящие.

- Мне показалось, что вы с узнаванием вглядывались в это полотно, - оправдывает он свой вопрос, используя первое пришедшее на ум объяснение, - Но я могу быть неправ.

Отредактировано Ireneusz Szulc (2017-11-25 16:13:26)

+2

7

Антон ожидал какой угодно реакции – от легкой усмешки до маски оскорбленной невинности – но только не такой, которая последовала.

Точнее, не последовала. Реакции просто не было. Вообще никакой. Незнакомец проигнорировал его слова, словно бы он их даже не слышал – но он их слышал, в этом Антон отчего-то не сомневался. Он снова повернулся к юноше – юноше, подумал он, определенно юноше; он, возможно, не так молод, как выглядит, но определенно все еще молод. Моложе него самого. Не искушенный многолетним кровопролитием и не видящий в этом удовольствия, возможно? Иначе определенно оценил бы иронию, не так ли?

Возможно, он неправ, конечно, но...

В этот раз Антон смотрел на него дольше. Внимательно, немного вопросительно, изучая и словно пытаясь задать немой вопрос: «Что именно вы хотите от меня?»

– В некотором роде правы. Но я просто узнал стиль художника, вот и все, – отозвался он спустя несколько молчаливых мгновений и снова повернулся к картине. Незачем вдаваться в детали. Какая, в самом деле, разница, что еще ему известно о Констебле? – Но вообще это в Солсбери, если вам вдруг интересно. Уилтшир. К западу от Лондона, почти сотня миль.

Он не знал, зачем говорит об этом, да еще и в таких деталях. Видимо, он за каким-то дьяволом решил поддержать инициированную юношей светскую беседу. Это досаждало само по себе, потому что он не планировал ввязываться ни в какие беседы – и лучше бы, подумал Антон, он вообще отмолчался в самый первый раз, сдержанно извинившись и пояснив, что просто размышлял вслух.

Ему снова подумалось, что, будь тут Марилиз, она бы проявила к этому разговору куда больше интереса.

Смертные, с которыми они иногда сталкивались на выставках, часто не принимали ее рассуждений всерьез. Иные и вовсе смотрели на нее как на говорящую птицу: презабавное существо, не ведающее, что именно за звуки оно издает. Что, в самом деле, может женщина понимать в искусстве? Разве может этакий прелестный цветочек разбираться в нем? Антон, при всей своей неосведомленности, вызывал у них больше уважения уже потому, что был мужчиной, а не хорошенькой блондинкой в пышном платье. Когда обращались к нему, он только качал головой, но и этого было предостаточно: его воспринимали как серьезного человека, слишком занятого, возможно, чтобы интересоваться искусством. Но когда начинала говорить Марилиз, было неважно, насколько она была права: они все равно отмахивались от нее, как от назойливой мухи.

Иногда она запоминала совсем уж раздражавших типов и впоследствии выслеживала их, выпивая.

Что бы она сказала, интересно, глядя на эту картину? Как бы понравились ей детали? Свет? О чем бы она говорила, кроме того, где находится этот чертов собор?

– Она вам нравится? – спросил Антон у юноши. – Картина, в смысле? Вы, кажется, разбираетесь в этом.[icon]http://storage1.static.itmages.ru/i/17/1112/h_1510521213_6010995_8b9faaf4d0.png[/icon][sign]http://storage6.static.itmages.ru/i/17/1010/h_1507654337_3097963_23f2318c39.png[/sign]

Отредактировано Anton Dreier (2017-11-13 00:20:42)

+2

8

Как-то раз на очередном в целом бессмысленном сборище молодых художников Гилберт выпил больше вина, чем ему следовало, и с жаром произнёс: «Иренеуш, удивительный ты человек! Производишь совершенно ошибочное впечатление. Окружающим кажется, что ты размышляешь о высоких материях, пока на самом деле ты разглядываешь пятна на их ботинках. О, святая простота, в которой вечно ищут что-то сложное! Ты далеко пойдёшь».
Чуть позже Шульц тащил пьяного приятеля домой (благо его квартира находилась неподалёку от дома богатого мецената, устраивающего приёмы для местной богемы) и переваривал сказанные слова, но, увы, их смысл упорно ускользал от него.

Недопонимание со стороны окружающих ещё не принесло молодому художнику никакой пользы.

Вот и сейчас ему приходится терпеть озадаченный взгляд незнакомца, весьма неприятный, к слову, будто тот нашёл нечто противоестественное на веснушчатом лице и теперь никак не может отвернуться.

В чём причина столь долгого разглядывания и затянувшейся паузы? Мужчина сбит с толку поведением случайного собеседника? Или задет тем, что его перебили? Честно говоря, Иренеуш не задаётся подобными вопросами. Его единственное желание на данный момент — узнать, где находится собор с картины. Собор, к которому он, в силу своей природы, не сможет подойти близко, но ему и не нужно. Главное — отыскать, хотя бы приблизительно, точку, на которой работал художник, и понаблюдать за светом в течение нескольких дней. Сложно объяснить, чего Шульц хочет добиться, но он уже проделывал что-то похожее с несколькими полотнами. Это походило на попытку погрузиться в них глубже, проникнуть за раму и перестать быть сторонним наблюдателем. Кроме того, такие короткие «паломничества» учили композиции не хуже прославленных мастеров, помогали пропустить через себя причину, по которой живописец выбрал именно это место, а не какое-нибудь другое, казалось бы, даже более удачное.

«...это в Солсбери, если вам вдруг интересно. Уилтшир. К западу от Лондона, почти сотня миль».

Ответ, который в конце концов получает Иренеуш, полностью удовлетворяет его. Он невольно улыбается и на этот раз абсолютно искренне, но как-то... в пространство. Эта улыбка — не знак благодарности кому-либо. Эта улыбка — реакция на возможность уехать ненадолго и отвлечься. Его разум жадно схватывает информацию и впечатывает её в память намертво (в отличие от 90% вещей происходящих или проговариваемых вокруг).

Шульц отрешённо заключает взгляд в пределы картины перед собой и вновь нащупывает потерянное было умиротворение. Пребывание на выставке неожиданно обретает для него смысл, и окружающее мельтешение перестаёт тревожить, теперь это просто декорация для его собственных мыслей.

Всё-таки Гилберт на том приёме был не совсем прав. Цепляясь за пятна на ботинках собеседников, Иренеуш связывал их в своей голове с подтёками краски, а скользя дальше по цепочке ассоциаций, напоминал себе, что у него закончилась охра.

«Она вам нравится? Картина, в смысле? Вы, кажется, разбираетесь в этом».

- Мне нравится свет.

Да. Вот так просто. «Мне нравится свет».

Любой другой художник или знаток мгновенно бы продолжил свою речь, отметил бы, как грязные цвета на полотне не утяжеляют его, а наоборот, выглядят парадоксально легко и ажурно из-за солнечных лучей, проникающих сквозь облака и контрастирующих с тенями. Лишь уголок с кладбищем угнетает наблюдателя. Он стягивает на себя всю темноту, но этим уравновешивает сияние небес, и если отойти от картины на несколько шагов, становится очевиден чёткий баланс между светом и тьмой. Достаточно провести диагональ из верхнего левого угла в нижний правый.

Но Иренеуш — это Иренеуш. Он молчит, считая подобные рассуждения очевидными. Наверное, будь на месте незнакомца шумная компания, она бы только покивала и со смехом поменяла тему разговора или вовсе унеслась бы ко столу, чтобы заново наполнить свои бокалы. Однако сейчас ситуация иная. Мужчина молчит и почему-то не уходит… Поэтому спустя какое-то время он слышит:

- Однажды я поднимался на высокий холм сразу после дождя. Мне было одиннадцать, и мне надо было успеть.

Голос юноши звучит приглушённо, будто он говорит сам с собой, но на фоне какофонии звуков — звонов бокалов и преувеличенно восторженных бесед — каждое его слово режет ясностью и простотой смысла.

- Я помню, как скользила трава под моими ногами, и как резко она пахла, а тёмное небо рассекали лестницы Иакова — так называют солнечные лучи, проходящие наискосок из-за туч. В любое мгновение они могли исчезнуть, а я хотел увидеть, как они ложатся яркими пятнами на поля пшеницы вокруг. Разглядывая эту картину, я испытываю отголосок того, что чувствовал, стоя на возвышении в тот день, растворённый в просторе, во влажном ветре, в запахах уходящего лета... Там не было меня, было лишь оголённое осознание, что происходящее передо мной не может длиться вечно. Лестницы гасли одна за другой, и пейзаж постепенно снова стал серым. Но я сохранил это воспоминание. Этот свет.

Иренеуш говорит спокойно с лёгкой улыбкой на бесстрастном лице, но под конец рассказа ему приходится сжать непослушные пальцы в крепкий замок.

- Я не могу сказать, что мне нравится картина, но мне нравятся чувства, которые она вызывает лично у меня. Теперь мне интересно, как выглядит этот пейзаж в другие дни и какие ещё ощущения он может вызвать.

+2

9

Несмотря на некоторое раздражение и общую нервозность, вызванные тем, что разговор, который он вообще не планировал начинать, по какой-то причине все еще продолжался, Антон не мог избавиться от чувства удивления, которое одновременно с тем вызывал у него юноша – притом удивления скорее положительного, в отличие от остальных эмоций.

Незнакомец казался ему странным. Не то, чтобы Антона одолевали какие-то предрассудки в отношении собственных сородичей и того, какими последние якобы должны или не должны быть, но все же реакции юноши не были похожи на те, к которым он привык и которых ожидал; в целом, у него скорее даже сложилось впечатление, что незнакомец общался больше сам с собой, а собеседник так, оказался для него случайным аналогом зеркала, перед которым оратор тренируется в своем искусстве.

Его манера речи поражала отдельно. Удивляло даже не столько то, что именно говорил юноша, сколько то, как. Невольно казалось, что его слова были красками, которыми он писал картину, пользуясь сознанием своего слушателя как холстом: настолько живо отразился в воображении описанный им пейзаж. Антон слушал его увлеченно – и одновременно с тем с некоторой растерянностью. Этот рассказ казался ему слишком личным, даже, пожалуй, слишком живым. Он невольно подумал, в очередной раз, о том, что юноша, вероятно, достаточно молод, если воспоминания детства не кажутся ему чем-то настолько далеким, что ворошить их не возникает даже желания; лишь убрать поглубже в сундук памяти, словно этого никогда и не было вовсе – ведь они принадлежали совсем другой жизни. Сам Антон мало что мог вспомнить про свои одиннадцать лет, но там в любом случае вряд ли находилось место для таких ярких пейзажей. Единственным, что всплыло в памяти, когда он об этом подумал, был мягкий голос, произнесший: «Не бойся, здесь нет солдат». Марилиз тогда казалась такой взрослой...

– Интересно, – голос Антона звучал несколько растерянно, но он даже не пытался это как-то скрыть. – Поначалу мне показалось, что вы скорее из тех, кто изучает, а не из тех, кто созерцает. Как бы это... выразить поточнее. Ваша первая реплика оставила у меня впечатление, что вы скорее критик, чем зритель. Но возможно, я ошибся.

Взгляд Антона снова вернулся к картине, словно бы он старался уловить ощущения, о которых говорил юноша. К сожалению, забраться к тому в голову было невозможно, и, не спросив, Антон не мог узнать наверняка, что именно незнакомец имел в виду – а в том, что, спросив, он получит ответ на свой вопрос, уверен Антон не был. Полотно вызывало смешанные чувства: он с интересом отметил, что, несмотря на в целом приятное впечатление от картины назвать ее, например, «красивой» отчего-то не поворачивался язык. Красивой в общепринятом смысле – никак. Сама собой в памяти всплыла еще одна работа Констебла. Было что-то удивительное в том, насколько изображение собора на картине, которую они видели перед собой сейчас, отличалось от другого, принадлежавшего кисти того же художника. Конечно, ракурс был другой, но дело было не только в этом: от «епископской» версии веяло, на взгляд Антона, каким-то умиротворением, спокойствием, тихой сонливостью солнечного дня, в то время как эта выглядела куда менее однозначной. И вот та, другая, пожалуй, определенно была «красивой» и при этом казалась какой-то более... простой. Обыденной.

В этой же ощущалась, скорее, какая-то философия. И кроме того, действительно, некоторый оттенок той самой пресловутой «надежды», который его собеседник отметил ранее. Сейчас Антону казалось, что и он сам уловил его еще при первом взгляде на картину, и именно это ощущение заставило его произнести те, изначальные слова, случайно давшие начало этому разговору.

«И о каких же именно чувствах вы говорите? Тоже о надежде?» – все еще хотелось спросить, но вместо этого Антон задал совсем другой вопрос:

– Я не припомню, чтобы встречал вас раньше. Вы здесь один?

Может, его создатель где-то поблизости? Возможно, Антон даже с ним знаком. Возможно, он мог бы, наконец, как следует представить их друг другу. Раз уж они все равно втянулись в эту беседу, это было бы кстати.[icon]http://storage1.static.itmages.ru/i/17/1112/h_1510521213_6010995_8b9faaf4d0.png[/icon][sign]http://storage6.static.itmages.ru/i/17/1010/h_1507654337_3097963_23f2318c39.png[/sign]

+1

10

Иренеуш замолкает и тут же удивляется, как много, в общем-то, ненужных слов наговорил незнакомцу. Но его поражает исключительно объём сказанного, столь нетипичный для его молчаливой натуры, когда как внезапный приступ откровенности Шульца совершенно не смущает. Ведь ничего поделать с этим он всё равно не мог. Смутное щемящее ощущение, вызванное, казалось бы, особым настроением пейзажа, его освещением и красками, имело куда более глубокую первопричину. Воспоминание. В секунды неожиданных прозрений Иренеуш оказывался беспомощным перед потребностью высказаться. Когда удовлетворить её напрямую не представлялось возможным, он шёл к холсту. Сейчас вместо холста он поделился переполнявшими его раздумьями с первым попавшимся (не) человеком.

Снова внутри, очнувшись от недолгого сна, заворочалось беспокойство, теперь оно водит по внутренностями крошечными острыми коготками. Метафорическими, конечно. Как хорошо, что у тревоги на самом деле нет когтей… Шульц силится успокоить себя с помощью самовнушения. Повторяет мысленно: «всё в порядке, ничего страшного не происходит». Незнакомый вампир не пытается давить на него, подобно старым знакомым из Амстердама, напротив, он максимально ненавязчив, так что беседу с ним поддерживать вовсе необязательно, её, наверное, можно даже прервать в любой момент… только как?

Как это сделать, если разговор продолжается? Незнакомец произносит каждое слово задумчиво, не спеша. Иренеуш любит таких собеседников. Они никак не влияют на эмоциональный фон. С ними можно не опасаться неожиданных всплесков. Невыразительный голос, размеренность речи, некая… камерность подачи. Всё это вкупе умиротворяло бы, практически усыпляло, но в иной обстановке, с меньшим количеством внешних раздражителей.

В соседней комнате начинает играть вальс. Мимо, смеясь, проносится парочка молодых людей, какой-то пожилой господин делает им резкое замечание, которое, разумеется, игнорируется. Иренеуш морщится и непроизвольно проводит ладонью по ткани костюма, когда один из юношей случайно задевает его плечо. Он балансирует на тонкой грани между желанием уйти и нежеланием остаться наедине с отвращением к себе. Из двух вариантов он выбирает третий — ответить на чужие слова, чтобы перебить тошнотворное чувство.

Вампир рядом одновременно виновен и невиновен в нём.

- Не уверен, что понял вас правильно, но я и изучаю и созерцаю и создаю, - в словах Иренеуша нет ни вызова, ни хвастовства. Сам того не замечая, он перенимает у собеседника растерянную манеру говорить. Бессмысленная семантика, о которой пошла речь, ни капельки не трогает его. Критики? Зрители? Так уж существенна разница между ними?

Поэтому, поначалу, Шульц даже рад, что мужчина следом за пространными рассуждениями задал и бытовой вопрос, никак не относящийся к искусству.

- Где-то здесь мой учитель, - Иренеуш рассеянно оглядывается по сторонам, - Наверное, он всё ещё занят критиками, которые обсуждают мою работу.

Он хочет сказать что-то ещё, но обрывает сам себя. Не потому что потерял наставника из виду и не потому что проговорился про свою картину. Причина совершенно в другом.

- Ты здесь один? - ласково шепчет незнакомая вампирша на приёме, куда его притащил Милло, - Не хочешь поехать со мной? Сегодня вечером у нас планируются славные посиделки. Один мой знакомый хвастался, что познакомился с замечательной девушкой... Может, ты тоже привёл с собой кого-нибудь… аппетитного?

Иренеуш мнёт губы, прогоняя слащавый голосок прочь из головы, и впервые смотрит на собеседника в упор, а не сквозь. Он старается звучать нейтрально. Очень старается.

- Извините, но почему вы интересуетесь моими спутниками?

Отредактировано Ireneusz Szulc (2017-11-29 01:37:34)

+1


Вы здесь » Henrietta: altera pars » beyond life and death » I Was Created to Create


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC