LUKE |

ЛЮК КЛИРУОТЕР
предложения по дополнению матчасти и квестам; вопросы по ордену и гриммам; организационные вопросы и конкурсы;
AGATHA |

АГАТА ГЕЛЛХОРН
графическое наполнение форума, коды; вопросы по медиумам и демонам; партнёрство и реклама; вопросы по квестам;
REINA |

РЕЙНА БЛЕЙК
заполнение списков; конкурсы; выдача наград и подарков; вопросы по вампирам и грейворенам;
AMARIS |

АМАРИС МЭЛФРЕЙ
общие вопросы по расам; добавление блоков в вакансии; графика, коды; вопросы по ведьмам и банши;
GABE |

ГАБРИЭЛЬ МЭЛФРЕЙ
общие вопросы по расам; реклама; заполнение списков; проверка анкет; графическое оформление;
RAVON

РЭЙВОН ФЭЙТ
общие вопросы по расам; массовик-затейник; заполнение списков; выдача наград и подарков;
#1 «Inevitable evil» - Anton Dreier [до 19.10]
# 2«The dark omens» - Gabriel Malfrey [до 19.10]
#3 «The whisperer in darkness» - Nora Sharpe [до 17.10]
#4 «Helheim's gate» - Femke Marlow [до 17.10]
#5 «Mountains of madness» - Hamming Sharpe [до 17.10]
Генриетта, Британская Колумбия, Канада
апрель-июль 2017.

— Какой-то огромный зверь постарался, — борясь с отвращением, она всё же присела на корточки, осматривая тело, — Гадость какая. Бедняга явно умирал в агонии... Жаль, снега намело — так могли бы осмотреться и обнаружить кровь. — а, соответственно, в какую сторону двинулась тварь, расправившись с жертвой. — Честно говоря, не знаю, способны ли гриммы на такое. Но кто знает — возможно, так и есть... читать далее

Henrietta: altera pars

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Henrietta: altera pars » beyond life and death » wasted years, wasted gain


wasted years, wasted gain

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

rhodes - home  // trading yesterday – shattered
http://funkyimg.com/i/2y1AJ.gif http://funkyimg.com/i/2y1AN.gif
WHO I AM FROM THE START,  T A K E   M E   H O M E  TO MY HEART
http://funkyimg.com/i/2y1AK.gif http://funkyimg.com/i/2y1AL.gif
wasted years, wasted gain
bill denbrough & beverly march
полдень, улица, бинты,  а п т е к а
восьмое ноября на календаре
и то, что позабылось уж когда-то
вдруг вспыхнет алым в серебре

+4

2

Генриетта не тот город, в который хочется вернуться. По крайней мере для меня. Не тот город, в который путь держишь сбивая дыхание, стирая стопы ради старых улиц, куда солнечный свет пробивается редкими лучами сквозь листву аллеей высаженных деревьев, ради знакомых не_берегов, но обязательно врезавшихся в память окраин, и скрипа двери в родном ветхом доме, встречающем такими знакомыми запахами, которые не почувствовал бы никто другой, пришедший туда впервые. Для меня этот город – проклятие. Для меня этот город – ночной кошмар, преследовавший, не позволяющий проснуться на протяжении нескольких лет после такого предательского по отношению к друзьям, почти жалкого побега, не столько от обстоятельств, сколько от себя самого. В Генриетте нет ничего, что могло бы удержать, что позволяло бы желать вернуться, и только звонок из прошлого сбивает с места, тянет в сторону пережитого и отреченных воспоминаний, напоминая (будто я мог это забыть), что я, Уильям Денбро, не совсем тот человек, за которого привык и принял выдавать себя в обществе; что в Генриетте, в далекой и одновременно близкой Канаде, все еще спрятаны в шкафу страхи, а вместе с тем и скелеты, теперь уже обоих родителей, и звучит это действительно жутко.

Новость о смерти отца выбивает из колеи на какое-то время и лгать об этом кажется абсолютно бессмысленным, пусть даже таким нормальным. Я мало думаю о нем, мало что знаю о его жизни, обивая пороги издательств и тем более возвращаясь домой, на Аляску – в место, которое я, шаг за шагом, каждое новое утро убеждая себя, привыкаю называть своим домом. С отцом мы никогда не были близки, особенно после смерти матери, поэтому, когда раздается звонок, а на противоположной стороне звучит голос Саманты, тревожный и оттого совершенно мне незнакомый, я не понимаю, как необходимо и как правильно реагировать на то, что от нее слышу. Не понимаю, как воспринимать информацию, к которой оказываюсь не готов. Морально. Черт, кто бы мог подумать, что это известие способно настолько по мне ударить? Заставить почувствовать, что я все еще привязан к другому, настоящему своему дому, и сожалеть, по прошествии лет, что так туда и не вернулся? Не успел? Не хотел. Ни разу прежде. Не мог буквально. Эгоистично ставя цели, упрямо считая, что справлюсь один, я меньше всего на свете жаждал вернуться обратно, сбрасывал первые навязчивые звонки отца, вылезшего из очередного пьяного беспамятства, и двигался дальше. Не для себя. Для него. Чтобы показать, что чего-то я все-таки стою. Чтобы доказать, что так будет лучше, будто бы сам он хотя бы раз просил меня об этом. Будто ему, по моему мнению, не было так чертовски наплевать на то, где ошивается его сын всякий день, домой возвращаясь как можно позднее, чтобы избавиться от не самых приятных разговоров и плотнее закрыть в свою комнату дверь. Моему отцу было все равно на то, что он не был один в этом мире. Мой отец считал, что мать бросила его, в то время как сам он, по собственному желанию, позади оставлял меня. Оставлял наедине со всеми этими идиотскими проблемами и страхами, но главное – самим собой, той моей частью, принимать которую я отказываюсь до сих пор. По его вине.

Этот дом, его дом, не рад мне тоже.

Внутри не остается ничего знакомого. Вся мебель стоит ровно на своих местах, пусть даже потрепанная и старая, но в обстановке не находится ничего, что показалось бы мне хотя бы близко известным. Это место чужое. Это место мне непредназначенное. Место, теперь всецело мне принадлежащее со всеми этими скрипом половиц и гуляющим в паршивую погоду ветром – отцу было явно плевать на то, что дом начинает разваливаться по частям, я в этом даже не пытаюсь усомниться. Не пытался по пути следования в Генриетту, что не мешает относиться ко всему не менее пренебрежительно и раздраженно. Несмотря на чувства, появившиеся после звонка, я нисколько не рад путешествию, даже если бы попытался опустить его основную цель. Кладбище. Всего несколько человек у могилы и истошные крики голодных птиц. Воронов. Я передергиваю плечами, оставаясь у надгробия в одиночестве. С отцом. И ухожу в этот дом, желая уехать из города снова.

Оставаться здесь – испытание. Оставаться здесь – предрешенный за меня ответ. Выбор, который я бы никогда не сделал самостоятельно, избегая любую из дорог, ведущих в Генриетту – к семье, которой больше нет, и друзьям, наверняка последовавшим моему примеру и отправившимся как можно дальше от общих болезненных воспоминаний. Я хочу избавиться от этого дома и назначаю не одну встречу с риелторами, несколько раз получая лишь советы о том, что в подобном виде найти покупателя будет задачей не самой легкой. Отказываюсь от услуг и набираю следующие номера, после, закрывая дверь за каждым новым специалистом, на шаг отступаю в прошлое. Чем больше времени я провожу в этом доме, тем больше воспоминаний возвращаются в память – жить без них, в выстроенном мной новом мире, оказывается проще в разы, только здесь возводить стену не выходит нисколько, даже если обстановка кажется совсем для меня чуждой.

Последняя капля терпения – лестница. Последнее действие – попытка собственными силами отремонтировать прохудившуюся крышу. Глупое мнение, что приведя дом в более-менее пригодный для жизни вид, совсем не наполнение, я получу чуть больше шансов продать его в кратчайшие сроки и смогу вернуться туда, где действительно чувствую себя комфортно. Достаточно оступиться, чтобы все планы полетели под откос. По факту – под тот же откос полетел я, встречаясь с резкой болью где-то в районе запястья по достижении земли и секундным, не самым приятным сопровождающим звуком. В этот момент я не думаю о том, что приземление оказывается достаточно удачным и рука, сведенная и заметно покрасневшая, не самый плохой исход. Рационально мыслить, на самом деле, выходит слабо, хотя сама по себе боль пока не дает о себе знать настолько сильно, играя с адреналином и шоком, и только в дальнем углу сознания, где-то там, куда я закидываю свою истинную сущность еще в подростковом возрасте, вспыхивает мысль совсем другая – хватит пары часов, возможно, меньше, как увечье не даст о себе вспомнить, не оставит никаких следов. Регенерация, хочу я того или нет, справится со всем без чьей-либо помощи. Правда, развиться больше этой мысли не позволяют чувства. Боль никуда не отступает в тот же момент, напротив, она захватывает и сводит всю руку, лишая возможности опереться о землю, чтобы подняться, или открыть дверь, а в доме совершенно точно нет ничего, чем можно было бы перевязать место возможного перелома, пока мое тело не восстановится окончательно. Дерьмо.

- Мне необходим бинт, - спутанно изъясняясь, перевожу взгляд на правую руку, в левой сжимая, сильнее необходимого, несколько разменянных долларов. Оценивая повреждение, по крайней мере то, что я могу понять по не самому приятному виду, быстро добавляю: - Два. Пожалуйста. - и, вздохнув, даже натягиваю на лицо какое-то более-менее приемлемое доброжелательное выражение. Не растерянность и никак не болезненную гримасу, хотя за прошедшие полчаса, в которые я решаю, что сходить в аптеку не было бы лишним, последствия моих скудных попыток привести в порядок дом не позволяют о себе забыть и отдают то тупой, ноющей болью, то сильной пульсацией, по моим оценкам расходящейся по всем нервным окончаниям сразу.

Без сдачи оставляя наличку, полностью погруженный в размышления о том, каким образом теперь мне перевязать руку (правшой сейчас быть так некстати), стремлюсь, впервые за всю поездку, обратно в дом отца. В мой дом. Где, наконец, можно будет избавиться от навязчивого внимания. Разворачиваясь от стойки, крепко держа пакет и невольно рассматривая содержимое, совсем не замечаю, что за мной есть человек. Девушка. Столкновение с ней позволяет в первое мгновение оценить только длинные темные волосы и понять, что только что я испортил ей утро. Утро буднего дня в не самой, кажется, популярной в городе аптеке – во всяком случае, работала она на том же месте и около двадцати лет назад, и тогда я был абсолютно уверен, что весь доход приносила семья Энди.

- Мне так жаль, - не думая, что когда-либо попаду в схожую ситуацию, извинения приношу между делом, собирая упавшие вещи и не поднимая взгляд, сосредоточенно и почти бесполезно при моей новой проблеме, - Все в порядке? - наконец переведя на нее внимание.

+3

3

- Мне так жаль, - слышу я сбивчивое, отрывистое извинение и не сразу нахожу слов в ответ. Потому что слишком резко и неожиданно, невыносимо громко в оглушающей тишине, нарушаемой лишь монотонным звуком работающего кондиционера и поскрипыванием ластика, когда аптекарь с ленивой досадой обнаруживает неверность своих догадок и стирает крупные буквы в ровных клетках кроссворда. Всё это, кажется, совершенно не вписывается в здешний быт, и на секунду я чувствую себя совершенно также выбитой из колеи, как и владелец заведения, увидевший посетителей в такой час, хотя пробыла тут от силы десять минут. Словно за столько малый срок закуталась в эту духоту как в старую шаль.

Я с огромным трудом сама себе признаюсь в том, что понятия не имею, что делаю в аптеке в будний день в полдень, ведь мне не нужен бинт или аскорбинка, а весь мой запас медикаментов помещается в бардачке машины – для пузырька со снотворным, пачки аспирина и упаковки пластырей много места не требуется. Я, хоть и признаюсь в этом себе, вслух причину едва ли могу сформулировать, а потому даже благодарна абсолютной незаинтересованности продавца в моей скромной персоне. Кажется, его мутного транса не способен нарушить ни лёгкий перезвон пресловутой «музыки ветра», наверняка ни разу не встречавшейся со стремительным потоком воздуха и лишь вяло бренькавшей при каждом открытии двери, ни стук моих каблуков. Сервис в Генриетте, если честно, так себе, но меня мало интересует содержимое длинных стеллажей, хоть я и стремлюсь затеряться в их стройных рядах как можно скорее. Не имею ни малейшего представления зачем. П р о с т о  т а к.

И я почти злюсь на себя, когда вместо дороги к озеру (единственному по-настоящему живописному месту в городке) сворачиваю в центр, потом подхожу к городской аптеке и в итоге, конечно же, дёргаю дверь и слышу ту самую музыку ветра. Я злюсь на себя при каждом из этих поступков, но ещё больше на лёгкий росчерк карандаша, о котором не могу забыть уже который час, ведь как только ведомые моей рукой линии складываются в цельный образ, тут же узнаю результат. Аптечная вывеска, и причем вполне конкретная, догадку о чём я и подтверждаю чуть позднее, стоит мне лишь ступить на улицу, на которой она как находилась, когда мне было тринадцать, так и находится до сих пор. В такие моменты отсутствие перемен в Генриетте меня даже напрягает.

Главный минус видений в том, что каждое из них как головоломка, которую с первого раза так просто не разгадать. Причудливый ребус, все части которого поначалу кажутся полнейшим бредом, и лишь когда увиденное сбывается, встают на свои места. Если повезёт, конечно. Не то, чтобы мне очень уж часто везло с этим делом, хоть я всё ещё и пытаюсь набить на этом руку, и набила бы, если бы в предсказании, как в любом нормальном занятии, был бы свой алгоритм, который можно запомнить и применять в дальнейшем. Стоит ли упоминать, что ничего даже близко похожего в ремесле медиума не встречается? Потому что так, увы, и есть. И совершенно некстати то, что с тех самых пор, как мысль взять за основу образ давно забытого городка, в котором я родилась, впервые появилась у меня в голове, ни одна ночь не обходится без видений. Видения, если быть точной, ведь каждую ночь оно одно и то же и чем дальше, тем больше не даёт мне покоя. Только вот неважно, сколько страниц ежедневника я изрисую иссиня-чёрными перьями и сколько салфеток из придорожного кафе не испорчу силуэтами воронов – мне до сих пор непонятно, что должен значить этот сон. Вороны – дурной знак, вспоминаю вдруг - смутно, словно что-то из прошлой жизни вновь пытается выбраться на свет, - но лишь устало отмахиваюсь, ведь это никогда не бывает т а к  п р о с т о. И в этот раз это, кажется, сложнее в сто раз, из-за чего я мысленно готовлюсь отправить наброски в папку для нерасшифрованного, что уже полгода лежит на подоконнике в спальне и бросается в глаза куда чаще, чем мне бы этого хотелось. Очередная неразгаданная головоломка не вгоняет меня в тоску, лишь остаётся горьким послевкусием на нёбе. Это нормально, говорю себе я. Нужно стараться лучше, отмечаю тут же. Вороньим перьям суждено остаться лишь набросками на случайных листках бумаги, констатирую факт, а потом, через несколько дней вижу во сне вывеску, на которой сидит чёрная птица, и с тех пор выбросить из головы не могу. Это въедается во все мои мысли так же сильно, как чернила в холст.

Бродя по пустой душной аптеке, я чувствую себя полной дурой, ведь тут, конечно же, нет никаких воронов, а потому мне только и остаётся, что вертеть в руках пузырьки и делать вид, что я внимательно разглядываю этикетки. Витамины для беременных? Мм, невероятный состав, обязательно возьму, да ребёнка заведу ради них! Проходит всего пять минут, но кажется, что целая вечность, из-за чего я мысленно пытаюсь определить, сколько времени мне нужно ещё тут слоняться, чтобы убедиться в том, что никакого озарения не случится. Десять минут? Двадцать? Полчаса? Ладно, если ситуация станет уж совсем неловкой, куплю какие-нибудь прокладки. Из вежливости, - решаю я и тут же слышу уже знакомый перезвон. Надо же, не я одна выбираю холодное освещение и медицинский запах вместо чего-то поприятнее.

- Мне так жаль, - и меньше всего я ожидаю, что в одно мгновение разглядывание содержимого стеллажей сменится грубым столкновением и рассыпанными по белой плитке вещами. Как вообще можно умудриться врезаться в единственного другого человека в помещении? Впрочем, всё происходит так быстро, что я не успеваю понять, кто встаёт у кого на пути, кто не смотрит под ноги, а кто куда больше занят разглядыванием экрана телефона, ведь цифры там движутся так увлекательно, что просто взгляд не отвести. – Я подниму, - тут же выпаливаю на автомате и уже через мгновение оказываюсь внизу вместе со вторым участником катастрофы, выуживаю чудом не пострадавший смартфон из-под стеллажа, после чего поднимаю упаковку с бинтом. – Это ваше, да? – и лишь после поднимаю глаза.

Нет, я, конечно, обращаю на него внимание ранее, когда он только входит в аптеку – почти что влетает, заставляя меня тут же оторвать взгляд от цветасто-ярких упаковок с прокладками, - и невольно слежу за тем, как он двигается по чёткой траектории, не делая лишних движений и уж точно не замечая меня. Его вообще сложно проигнорировать, и я невольно думаю, что даже если бы магазин был набит до отказа покупателями, я бы всё равно выцепила его в толпе. Потому что это странный парень. Странный для тихой Генриетты, жители которой едва ли красят волосы в синий цвет. Эта мысль почему-то вызывает у меня улыбку, которую я тут же давлю и тянусь проверить время на телефоне, но его вид заставляет меня почувствовать себя чуть менее неуместной в этом городе.

Сейчас же я смотрю пристальнее, по-настоящему вглядываюсь в лицо и пытаюсь различить его черты за прядями волос, пока тот всё ещё ищет что-то на полу. – Да-да, всё хорошо. Это, наверное, моя вина, нужно смотреть под ноги, - признаюсь простодушно и улыбаюсь. Мне требуется несколько неловких секунд, чтобы понять, что с незнакомцем что-то не так, и то, что прежде было принято мной за поспешность, обращается судорогой, когда я замечаю, как неестественно тот держит правую руку. – Вы хорошо себя чувствуете? – спрашиваю я робко, ведь вижу же, что «хорошо» к нему едва ли применимо, но лишь примерно знаю, как действовать в подобной ситуации, и скомкано предлагаю обратиться за помощью к аптекарю, ведь человек, продающий лекарства, обязан уметь оказывать первую помощь. Тот отрицательно мотает головой. – Может, выйти на свежий воздух? Я знаю, где тут можно присесть, - предлагаю уже решительнее и вывожу плохо сопротивляющегося парня на улицу.

Это приходит мне в голову совершенно случайно - воспоминание из детства и узенький переулок между соседними с аптекой домами, где ребята из нашей школы курили, гордо восседая на старых обитых железом деревянных ящиках, до которых никому не было дела. Никого из местных тупик не интересовал, да и окна не выходили внутрь, а потому там мы чувствовали себя защищёнными, почти что как в собственном мире, и хоть заходя туда сейчас я замечаю лишь то, что местечко весьма отвратное и далеко от того образа укромной обители, которым я его помню, ящики никто не убрал, и я усаживаю на один из них случайного знакомого.

- Признаюсь, я помню это место… почище, - неловко улыбаюсь, старательно игнорируя тот факт, что притащила плохо чувствующего себя человека на помойку, и вновь обеспокоенно окидываю его взглядом, - Я могу вызвать такси, чтобы доехать до больницы. Уверена, с этим, - я поднимаю руку, в которой всё ещё держу одну из упаковок с бинтом, - там справятся лучше.

Если бы мальчишки узнали, что я привожу кого попало в наше место, обиделись бы, - усмехаюсь про себя и прикусываю щёку изнутри, чтобы подавить улыбку, - Билл бы точно обиделся. И от мысли этой мне почему-то так тепло.

Отредактировано Beverly March (2017-10-28 04:07:52)

+2

4

На самом деле мне не требуются ни бинты, ни перевязки, ни даже тот антисептик, который я задеваю локтем возле кассы и, спеша поднять и извиняясь за неловкость, протягиваю для считывания штрихкода. Всего нескольких часов достаточно, чтобы рана затянулась полностью, не оставляя о себе напоминаний, и направляясь к аптеке я осознаю это в полной мере, чтобы иметь возможность свернуть в обратную сторону и отступить, но не делаю этого ни на середине дороги, ни открывая дверь и позволяя музыке ветра распространиться по небольшому помещению со специфическим запахом лекарственных средств. С одной стороны я действительно хочу избавиться от неприятных ощущений и пульсирующей боли, но с другой все это кажется только поводом выбраться из дома, в котором концентрируется слишком много негативной энергии, слишком много воспоминаний и агрессии, слишком много моего прошлого. Влияние отца там будто растекается по венам, окутывает и оттягивает назад, куда отправляться у меня нет никакого желания, и хотя это кажется полным бредом, всего лишь внушенной самому себе мыслью, обстановка внутри угнетает и душит, достаточно лишь осознать, что с возвращения в Генриетту я несколько раз задумываюсь над тем, способен ли я до сих пор к обращению. Тому самому, что более десяти лет назад едва не запирает меня в клетке не_своего тела.

Я не думаю об этом долгие годы, позволяя принять свою человеческую сущность, но эта идея прогрызает черепную коробку уже не единожды, стоит только оказаться в родном городе. Городе, где флешбеки бьют по болезненным точкам и вспыхивают в памяти всякий раз, как только я поднимаюсь на второй этаж и прохожу возле собственной комнаты. Мне больше не нужно заходить внутрь, что вспомнить, у меня нет необходимости садиться на постель, чтобы перед глазами увидеть все то, через что я прохожу, с собой оставаясь один на один. Во всем этом нет никакой необходимости, ведь теперь это, как вирус, заполняет собой все опустевшее холодное пространство и передается воздушно-капельным; ведь теперь это с воздухом проникает под кожу. И это меня действительно пугает. Пугает так, будто одни только воспоминания уже дают силу тому, что находится внутри, и с каждым днем оно становится сильнее.

Желание вырваться, сбежать или уйти как можно дальше притупляется жесткими рамками реальности небольшого города, где я чувствую повышенное внимание, уже почти приписывая себе паранойю. По дороге я встречаю не так много людей, но каждый из них будто считает своим персональным долгом проследить за мной взглядом и прожечь в спине дыру – мне даже не нужно оглядываться, я прекрасно их чувствую, и едва сдерживаюсь от едкого комментария вслед, потому что в Нью-Йорке всем плевать на мой внешний вид (что, увы, не идет мне на пользу), а на Аляске к кому-то навроде меня привыкают слишком быстро, стоит только пустить глубже корни. Генриетта же совсем другая. Генриетта в моих глаза плешиво-сдержанная, какая-то старая и фальшивая, и пусть я хотел бы, чтобы мнение о ней было развенчано, пусть надеялся, что, заявись я сюда, смогу думать иначе, пока все идет ровно по самому отвратительному сценарию. Предсказуемому и паршивому.

Моя рассеянная невнимательность и глупое стремление вернуться обратно, в какой-то момент взявшее верх над рассудком, приводят к последствиям, и если антисептик я все-таки успеваю ухватить в воздухе, избежать столкновение с человеком, находящимся позади меня, уже невозможно. О чем я вообще думаю? Точно, о своих проблемах. Нашел же время.

– Да-да, все нормально, я просто поранил руку, пока пытался починить эту чертову крышу, и... – и я осекаюсь, понимая, какую несу ерунду, сразу же извиняясь заново, но теперь уже за это, – Ч-черт, простите. Конечно, все в норме, жить я, скорее всего, буду, – говорю уже по делу, усмехнувшись, и отбрасываю как можно дальше то странное состояние до этого, когда на чужой вопрос отвечаю уж слишком прямо и подробно. Хочу убедить себя в том, что это всего лишь реакция на проявленный интерес к моему состоянию, вполне объяснимая и логическая, более того, подкрепляемая тем, что в последнее время я общаюсь исключительно с риелторами, никто из которых не спрашивает, все ли со мной в порядке, но голос звучит как-то располагающе-тепло, как звучать мог бы лишь старый друг, и позволяет мне на мгновение быть выбитым из привычной колеи, больше не чувствуя себя лишним в этом городе. Чувствуя только едва уловимую, но тем не менее отчетливую связь с этой девушкой.

Я не привык полагаться на свое восприятие, на все эти ощущения, и пусть яро отторгаю сущность, которая, по сути, меня ими и обеспечивает, как бы я ни пытался от нее отрекаться, соглашаюсь выйти из аптеки на улицу, полностью уверенный в том, что в помещении можно двинуться рассудком и без каких-либо увечий. Возможно, это уже происходит и как раз объясняет предыдущие чувства. Столкновение задерживает меня всего на несколько минут, я даже не задумываюсь над своими дальнейшими действиями, не сомневаясь в том, что выйдя из аптеки направляюсь обратно в сторону дома, но почему-то теперь снова ищу поводы остаться. Почему-то чувствую себя чуть больше в своей тарелке, чем до этого, и не хочу менять новое знакомство на покосившиеся стены и призраков прошлого, шаг в шаг следуя за девушкой перед собой.

Каким оказывается мое удивление, когда мы сворачиваем за угол. Когда попадает в то место, где я провожу так много времени в детстве, что, казалось бы, знаю местонахождение каждого изрисованного Робби кирпича и могу с точностью определить, где оставлял свой велосипед, постоянно опасаясь, что не обнаружу его на месте, после того как мы наконец закупимся таблетками от аллергии для самого большого неудачника доморощенного клуба. У меня не получается сдержать улыбку, видя знакомую обстановку, равно как и пройти дальше, вглубь, к одной из отметин на стене – неразличимому кому-то несведущему, но по моему мнению все-таки глубокому росчерку, однажды оставленному рулем на поверхности камня и обеспечившему меня ссадиной на локте от торможения. Здесь все болезненные воспоминания будто разом уходят дальше, куда-то в самую глубь сознания, забирая с собой и образ отца, и, мне кажется, все вокруг приобретает другие краски, дополняется деталями из прошлого и обрамляется мальчишескими голосами, не знающими ни разочарований, ни трагедий. Я упускаю из внимания слова девушки об этом месте и только отрицательно качаю головой, уловив что-то о больнице, оказываясь один на один с тем, от чего до этого момента отделяю себя слишком высокой для одного прыжка стеной.

Безоблачное детство пролетает слишком быстро. Мы все взрослеем слишком жестоко.

– Неужели не мы одни любили поторчать здесь? – задаваясь вопросом, оборачиваюсь на свою спутницу, забываясь и о целях визита, и о ноющей боли в руке. Это кажется лишенным всякого смысла и впервые я не испытываю напряжения в этом городе, будто находясь на своем месте в старом закоулке с разбросанными пакетами, сотней окурков и мусоркой, в памяти застрявшей с таким же самым цветом, только свежеокрашенной. Кто бы мог подумать, что для того, чтобы испытать это чувство, мне понадобится оказаться в месте вроде этого? – В детстве у меня был один друг, Энди, и он бывал в этой аптеке так часто, что даже спустя столько лет я слишком хорошо помню обстановку. Интересно, где он сейчас.

И только сталкиваясь с девушкой взглядом, оставляя подвешенным в воздухе вопрос, я вдруг испытываю неловкость, в ее глазах находя нечто, что теряю годами ранее, но что точно так же застревает образами здесь, заставляя меня обернуться обратно, будто пытаясь поймать невозможное.

Я не уезжаю отсюда в детстве вслед за Беверли, я сбегаю из города в осознанном возрасте, а потому не могу утверждать, что тот прошлый я, так старательно прятавший в памяти знакомые улицы, все-таки расправляет сейчас плечи и перехватывает контроль, управляемый ностальгией. Билл из прошлого, тот самый Билли, что рассекает по кварталам на подержанном, огромном велосипеде и заворачивает ровно между этих здания, оставляя верного железного друга возле кирпичной кладки, сам по себе тоже остается лишь образом. Образом, запятнанным слишком большим количеством ошибок, и наверняка недовольным собственным будущим. Совершенно точно недовольным самим собой за преданные идеалы, но, в особенности, за то, что так просто сдался.

– Я забыл представиться, – возвращаясь в настоящее, делаю несколько шагов обратно, протягивая левую руку, – Билл, Билли Рэнт, – уточняя, используя рабочий "псевдоним", сотканный из первого и второго имен, оставляю за собой малую долю надежды, что мое имя доходит до Генриетты, желательно без фамилии Денбро.

+2

5

Каковы шансы на то, чтобы после возвращения в родной город столкнуться с парнем, с которым ты впервые поцеловалась? По моим весьма абстрактным подсчётам число катастрофически приближается к нулю, даже учитывая то, что Генриетта вовсе не шумный мегаполис с населением в миллион душ, так что с тех самых пор, как я проезжаю мимо слащавой приветственной таблички на въезде в город, я не думаю, что это реально может произойти. Превратиться в один из сценариев, построенных на чудесных совпадениях, в один прекрасный день сложившихся так, чтобы поспособствовать встрече. Но это не значит, что я не возвращаюсь к нему в своих мыслях, - для Билла Денбро в моём сердце навсегда будет припасено местечко, и мне нравится вспоминать его, погружаясь в те немногие моменты из первых десяти сознательных лет моей жизни, которые не хочется оставить позади. Они – будто единственные цветные снимки посреди чёрно-белой плёнки, и я храню их бережно, чтобы уберечь от выцветания.

Одно дело – тешить себя мыслью о встрече с мальчиком из моего детства, и совершенно другое - вдруг начинать узнавать его черты в незнакомом, взрослом человеке, мимо которого ты скорее всего прошла бы в толпе, не столкни вас обстоятельства вроде пресловутой аптеки. У того Билли, что я помню, чересчур серьёзный взгляд шоколадно-карих глаз и задранный вверх подбородок, - картинка, что в памяти сохраняется на удивление чёткой, и оттого вдвойне сложнее сопоставить её с тем, кто стоит передо мной. Но это должен быть он, ведь так? - я не то, чтобы не могу поверить, что это Денбро, скорее нуждаюсь в паре минут на то, чтобы как-то это переварить, пусть меня и смущает то, что он называет незнакомую мне фамилию. Впрочем, эта несостыковка сполна перекрывается упоминанием общего знакомого: Энди тот ещё кадр, другого такого в Генриетте точно не сыщешь.

- Я Беверли, - по привычке протягиваю правую руку, но тут же спохватываюсь и с извиняющейся улыбкой поправляюсь; моя левая ладонь скользит в его пальцы и задерживается там на пару мгновений в немного неловком рукопожатии, - Беверли Марч, - добавляю я тут же, подражая его представлению, и во взгляде некоего Билла Рэнта вижу подтверждение собственных кажущихся очевидными догадок. Он узнаёт меня, и секунду мы просто смотрим друг на друга, - у него странное выражение лица, будто не передаваемое словами, и что-то мне подсказывает, что я выгляжу примерно также. Так это ты, - повисает между нами невысказанное признание, и я вдруг удивляюсь, как не узнала Билла сразу же, ведь глаза у него точно такие же, какими я их помню. Тёплые. Наверное, это жуткое клише, но я в этот момент чётко уверена, что определила бы его только по ним вне зависимости от прочих изменений во внешности. А ты бы меня по чему узнал, Билли? – Билл как Билл Денбро? – и я смеюсь, потому что фраза звучит совершенно глупо, но ничего умнее не приходит мне в голову. Кажется, любая фраза будет хуже того самого «так это ты», звенящего у меня в голове. Было бы неплохо ввернуть, что интуиция медиумов помогает мне в этой ситуации, но её очевидно перехваливают, и я остаюсь один на один со своим сомнительным обаянием. – Только не говори, что ты женился и взял фамилию жены. Мне же так нравилась твоя, - и почему-то только после того, как слова срываются у меня с губ, я чувствую, насколько мне странно представлять, что у него может быть семья и даже дети. Положено уже, не так ли? И очевидно, что не все обязаны как я бегать от ответственности и нормальных, взрослых отношений, страшась какого-то невнятного призрака неудачного не_брака родителей, о чём никогда не признаюсь вслух. Взрослая жизнь никогда не пугает меня, - хотя счета снятся мне в кошмарах, - и я наоборот стараюсь как можно быстрее зажить самостоятельно, словно подсознательно жду какого-то подвоха даже под крышей у тётки, относящейся ко мне более чем просто хорошо. И всё же в этот момент дающего трещину образа детства я вдруг чувствую, как сильно бежит время и как все мы меняемся со временем.

- Мне до сих пор не верится, что это правда ты, - и тут уж обходится без преувеличений. Я оглядываю уже не такого уж и незнакомца по-новому, куда более пристально и без попыток не показаться навязчивой и странной при этом. Наверное, так ведут себя бывшие одноклассники, встретившиеся спустя много лет и про себя отмечающие, кто потолстел, а кто облысел, но Билли всегда был для меня не просто мальчишкой из школы, он был единственным, с кем мне так не хотелось прощаться. Настолько, что я всерьёз жалела, когда оставляла позади Генриетту после похорон мамы, навсегда придавшего похоронного шарма моего родному городу. Даже сейчас я не могу отделаться от странного чувства, будто хожу среди надгробий и букетов искусственных цветов. Что ж, если Генриетта - это моё кладбище, то Билл Денбро – определённо единственный по-настоящему живой человек среди фантомов прошлого. С улыбкой я тянусь обнять его, забыв на какое-то время о причине посещения им аптеки и о прочих глупостях, - Просто не думала, что кого-то встречу. Да, маленький город и всё такое, но у меня такое ощущение, что публика тут поменялась, ибо за всё то время, что я здесь, никаких внезапных встреч мне не довелось пережить. Впрочем, я же и тебя не узнала… может в этом причина, - усмехаюсь и неловко поправляю волосы. Плохо ли то, что я его не узнала? Хотя он не узнал меня тоже, значит, наверное, так и должно быть.

- Я тут временно, - спохватываюсь я и пытаюсь рассказать положенные несколько слов о себе, что подобает озвучить в такой ситуации, - Ищу вдохновение или что-то вроде того, - и тут же думаю о том, что причина моего приезда в Генриетту звучит не очень состоятельно, будто бы я искала повод. А может и искала? Что с того? Это немного рушит мою легенду о неприятных воспоминаниях из детства, но всегда можно свалить всё на ностальгию. – А ты тут остался? Ты должен мне рассказ о том, что тут происходило после моего отъезда. Ты говорил про Энди… Неужели он переехал куда-нибудь, где аптеки получше? – ой какая плохая шутка, ужас.

Упоминание единственных моих приятелей из местных школьников почему-то отдаёт как раз-таки той самой ностальгией, но грустной, какой-то серой что-ли. Когда я вспоминаю о них одна, то это кажется милым, но сейчас, с Биллом, у этого появляется неприятный оттенок чувства вины, ведь я не старалась поддерживать связь. Что уж, никто из нас не старался, и в этом ведь есть что-то ненормальное, будто бы мы и не были никогда близки по-настоящему. Впрочем, может и так, может быть мы проводили время вместе лишь по той причине, что никто другой с нами не дружил, и стоило объединяющей нас проблеме испариться, расстояние и время всё решило за нас, уничтожив ту хвалёную связь. Тогда мне казалось, что всё держится на Билле, но сейчас я уже не знаю, что думать. Я вновь перевожу взгляд на него – карие мальчишеские глаза смотрят на меня из-под свода нахмуренных бровей, и грубое прикосновение кожи напоминает о том, что мы с ним уже оба взрослые.

- Чёрт, бинты! – спохватываюсь я наконец и вскрываю упаковку, о которой совершенно позабыла, - Больница точно не вариант? Да-да, поняла, - киваю, понимая, что совершенно не знаю, как и с чего начинать, поэтому просто бормочу себе под нос, - Ох, Билли, ты пожалеешь, я в этом ужасно плоха.

0


Вы здесь » Henrietta: altera pars » beyond life and death » wasted years, wasted gain


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC