Осознание этого напоминает ему о том моменте во время драк, когда чужой кулак прилетает в живот, и весь воздух из легких со свистом вылетает изо рта прочь. Мэттью приходится несколько раз вдохнуть – как можно тише...читать далее
#1 «Inevitable evil» - Agnes Burke [до 15.11]
# 2«The dark omens» - Wesley Fletcher [до 18.11]
#3 «The whisperer in darkness» - Dalila Davis [до 13.11]
#4 «Helheim's gate» - Fabia Amati [до 11.11]
#5 «Mountains of madness» - Rick Miller [до 12.11]
Генриетта, Британская Колумбия, Канада
апрель-июль 2017.

LUKE |

ЛЮК КЛИРУОТЕР
предложения по дополнению матчасти и квестам; вопросы по ордену и гриммам; организационные вопросы и конкурсы;
AGATHA |

АГАТА ГЕЛЛХОРН
графическое наполнение форума, коды; вопросы по медиумам и демонам; партнёрство и реклама; вопросы по квестам;
REINA |

РЕЙНА БЛЕЙК
заполнение списков; конкурсы; выдача наград и подарков; вопросы по вампирам и грейворенам;
AMARIS |

АМАРИС МЭЛФРЕЙ
общие вопросы по расам; добавление блоков в вакансии; графика, коды; вопросы по ведьмам и банши;
GABE |

ГАБРИЭЛЬ МЭЛФРЕЙ
общие вопросы по расам; реклама; заполнение списков; проверка анкет; графическое оформление;
RAVON

РЭЙВОН ФЭЙТ
общие вопросы по расам; массовик-затейник; заполнение списков; выдача наград и подарков;

Henrietta: altera pars

Объявление


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Henrietta: altera pars » beyond life and death » Heaven never fall


Heaven never fall

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

ordo rosatius equilibrio - Do Angels Never Cry And Heaven Never Fall
https://pp.userapi.com/c824601/v824601864/1974e1/LVWim08TbpE.jpg
Heaven never fall
Элизер и Айвор
Церковь Святого Иоанна, октябрь 2017
I open the secret to see what's inside
I try to make sense of the words in my mind
I pleasure the demons, the angels as well
Together we conquer both Heaven and Hell.

Отредактировано Ivor Moore (2018-08-14 19:58:50)

+1

2

Церковь Святого Иоанна встретила нас душным запахом ладана и плавленого воска – уж не знаю каким чудом мне удалось убедить Элизера прийти сюда вместе со мной, а главное зачем? Мне хотелось лишь украдкой взглянуть на убранство и прислушаться к бесстрастной речи пастора, чтобы ощутить хотя бы толику той благодати, что снисходила на мою израненную душу в детстве. Было ли это игрой воображения или переживанием настоящего религиозного опыта? Может ли такое спровоцировать бесконтрольный приступ панической атаки? Наверно, за этим я и хотел Элизера рядом - его стальной взгляд способен проникать в бездны любых беспокойных умов, и, казалось, вытаскивать из темнейших их глубин.

«Я просто хочу сделать что-нибудь полезное, док. Думаю, мне станет лучше, если мы отдадим эти вещи тем, кто в них нуждается» - так я ответил ему, а потом будто бы случайно наткнулся на объявление от церкви Святого Иоанна в сети. Не в обратном порядке. Иногда мне свойствены подобные приступы альтруизма но, скорее всего, Элизер догадывался об истинных мотивах такого внезапного желания, и, как и подобает человеку воспитанному, деликатно молчал.

На самом деле я боялся – Бога, жизни, себя. Мной овладевала такая детская, наивная надежда получить хоть какой-нибудь знак, чтобы снова глубоко уверовать и смеренно преклониться в молитве, но до сих пор не случилось ничего удивительного или чудесного. Разве всё это было зря?Иногда мне доводилось бессильно лежать в постели по несколько дней без еды и воды,покорно считать удары хлыстом, когда он со свистом опускался на мою спину и отдирать прилипшие к заживающим ранам простыни. Со временем белёсые полосы – далёкие следы моей болезненной юности, стали почти незаметны. Мне необходимо веское оправдание, чтобы найти достаточно великодушия простить и отцовские побои, и мучение голодом, и тотальное моральное унижение. Те удары всегда отличались какой-то особенной яростью, стыдом за моё существование – я до сих пор не уверен, что дожил бы до совершеннолетия, если бы не уголовная отвественность за убийство. Удары же Элизера всегда были другими – я принимал их с такой жадностью и вожделением, словно они были той движущей силой, позволяющей мне быть. Его удары говорили «Ты – мой», «Я живу тобой» и «Я – твой». И иногда немного «Я убью любого, кто прикоснется к тебе». Каждый шрам, оставленный им на моей коже я лелеял как взрощенные цветы, потому что Элизер так упоительно их целовал – его тёплое дыхание и влажные губы действовали на меня успокаивающе. Я мог всецело доверить ему свою душу, мысли и тело, потому что Элизер никогда не сделает того, что могло бы по-настоящему навредить мне. Сам он не говорит подобных вещей, но всё моё существо буквально улавливает этот невербальный посыл, когда его пальцы нежно ложатся на моё горло. Ссадины от укусов позволяют мне чувствовать его даже на расстоянии – пока Элизер разговаривает с пациентом у себя на работе, кровоподтёк, оставленный его зубами, ноюще пульсирует на моей шее.

У Элизера в руках два огромных бумажных пакета – только часть вещей, от которых я решил избавиться после переезда. Ещё была стопка вещей, от которых я рекомендовал бы избавиться и Элизеру, но он воздержался от такого предложения и принёс с собой только часть из них.

- Это что, всё? – растерянно смотрю на дока, когда одна из монахинь просто забрала пакеты и, сухо поблагодарив, отставила их в сторону. Вообще-то я очень надеялся, что этот процесс затянется и у меня будет возможность будто бы скучающе послоняться вдоль каменных стен и замысловатых витражей, изображающих картины из Библии. Встретившись взглядом со Святым Иоанном, я стыдливо отвёл глаза в сторону и тут же нахмурился, стараясь поскорее стересть с лица это выражение нашкодившего щенка.

- Здесь больше нечего делать, - понимаю, что это очевидно звучит как «На самом деле, я очень заинтересован, и пытаюсь скрыть это от тебя» и бессильно закатываю глаза, - ну ты понял.

От вида астеничной женщины с редкими волосами, жующей чипсы по правую руку от Девы Марии, становится как-то тошно. Передёрнув плечами, я морщусь и уже хочу направиться к выходу, как вижу у входа две знакомые фигуры. Знакомые до боли – в прямом смысле. Дёргаю Элизера за рукав и киваю в сторону семейной пары благопристойного вида – седеющего мужчины в поношенном, но всё ещё приличном сером костюме с заправленной в брюки застиранной белой рубашкой и черноволосой женщины, вцепившейся в его локоть. Мужчина бережно похлопывает её по руке и она сдержанно улыбается.

- Знаешь, кто это? – испытывающе сверлю дока взглядом и нетерпеливо стучу себя указательным пальцем по плечу, как бы намекая на светлеющие шрамы на моей спине, губы растянулись в недоброй ухмылке - это они. Пойдём, поздороваемся. Ты просто должен познакомиться с моими предками.

Отредактировано Ivor Moore (2018-08-14 19:59:52)

+1

3

Правда в том, что я сделаю для него все, что угодно. Я готов убить каждого, кто посмеет сделать ему плохо, просто вычеркнуть из этой реальности так, словно бы его никогда не существовало. Я убью для него кого угодно – себя или других, это неважно. Я пойду за ним на край света, если он потянет меня за собой в своей привычной манере – делая вид, что ему это совсем не нужно.
Мы связаны воедино. Я – это он, он – это я. Совместимые, как табак и кофе, мы зависим друг от друга чуть больше, чем полностью. Наверное, именно это и послужило причиной того, что я согласился пойти с ним в церковь. К религии у меня отношение еще с подросткового возраста неоднозначное. Я не верю в Бога, которого придумал кто-то. Просто не могу. Я не видел, не знаю наверняка, как я могу что-то утверждать? Пожалуй, меня можно было бы назвать агностиком. На самом деле, с возрастом я все реже думаю о Боге. Я обрел личного демона рядом с собой, и если Высшая Сила действительно существует, то мы с Айвором будем гореть в Аду.
Думаю об этом, когда мы проходим в ворота церкви, и задираю голову, чтобы рассмотреть колокольню. Мне всегда нравились церкви. Живопись и архитектура восхищает, заставляет замереть и рассматривать слегка недоверчиво – неужели это все сотворено рукой человека? Невероятно. За последние лет пять я неоднократно ощущал зудящее желание покататься по миру. Посмотреть на культуру, которую люди выстраивали тысячелетиями, снова ощутить вкус путешествий на языке. Совсем другой мир. Может быть, теперь самое время?
Сжимаю руку Айвора, когда мы подходим ближе – я знаю, что эти места значат для него. Знаю про его больного папашу, которого хотел бы наказать в первую очередь. Избивать день за днём до кровавых полос. Морить голодом и жаждой, и оправдывать все это Высшим Благом. Так он говорил, когда издевался над собственным сыном? Я всегда очень напрягаюсь, когда думаю об этом. Сразу же хочется обнять Айвора так крепко, чтобы весь мир понял - никто не посмеет обидеть его. Наши игры - иное. Интимное, жаркое, отчасти безумное, но полностью обоюдное. Когда я передаю ему собственную кровь или вкус его спермы на языке - так мы пытаемся быть ещё ближе, почувствовать друг друга ещё больше. Мы все время пытаемся стать ближе, хотя и так уже делим жизнь на двоих.
Мне кажется, здесь все очевидно и окончательно. Но я об этом помалкиваю и наслаждаюсь тем, что есть, переплетая пальцы и не смотря на него, давая насладиться тем, что он прячет глубоко внутри себя. Ничего такого. Мы ведь просто пришли отдать вещи, правда?
И я точно также задираю голову, рассматривая арки нефов. По барельефам на стенах хочется пробежаться пальцами, ощутить текстуру и объём, но я лишь сдержанно изучаю все это взглядом. Встречаюсь глазами с Айвором и улыбаюсь так, что понимает только он. Уголкам губ даже не нужно ползти вверх. Он знает. Такие невысказанный улыбки - что-то между нами, то, что умеет читать во мне только он, и от этого сердце болезненно сжимается.
Навсегда, слышишь?
Не тороплюсь уходить и всем видом показываю, как заинтересован фигурой Девы Марии. Словно бы задержимся мы здесь именно из-за меня, и на закатанные глаза я даже не реагирую. Мой демон, удивительно, как тебя тянет к Богу. Если бы он любил тебя - разве позволил бы твоему папаше так издеваться над тобой?
Упускаю тот момент, когда появляются эти двое. Оборачиваюсь в их сторону, и бросаю короткий взгляд на плечо Айвора. Неосознанно сжимаю пальцы в кулак и медленно выдыхаю. Челюсти стискиваются до мертвой хватки. Пожалуй, сейчас я похож на собаку, бультерьера, приготовившегося к прыжку. Мне нечего сказать его родителям. Больше всего я бы хотел, чтобы они страдали. Но я думаю об Айворе, и о том, что никогда не сделаю ему по-настоящему больно.
На короткое мгновение, сам того не замечая, я ловлю его пальцы. Хочется поднести их к губам, но вместо этого, я просто едва заметно сжимаю их. Я никогда не позволю им снова причинить тебе вред. Я всегда буду защищать тебя. Здесь, совсем рядом. Я с тобой. Передаю ему одним лишь прикосновением, зная, что он почувствует и услышит.
Иногда я не понимаю - говорим ли мы вслух, или общаемся по какому-то особому, только нашему каналу связи. Пожалуй, с ним действительно не нужны слова, это естественно, как дыхание. И я молча следую за ним к родителям, сначала поспешно отдернув руку, а затем наоборот - переплетая с ним пальцы. Собственнически, ближе, чем было бы в рамках приличия.
Потому что он мой.
И черта с два я позволю кому-то в этом сомневаться.

+1

4

Мысли Элизера были прозрачны как слеза – я знал, что он не верит в того Бога, мысли о котором были заложены в мою голову, наверно, ещё с младенчества. Когда же он задавал резонный вопрос о том, как божественные силы, если они существуют, могли позволить родителям издеваться над собственными детьми? В ответ я лишь болезненно морщился и отвечал, что дело здесь вовсе не в религии или Боге – никто не может быть виноват в их добровольной жестокости и даже ненависти, которые, конечно, они всецело оправдывали теми лишениями, которые

достались им в жизни. Я хотел попросить Элизера не судить Бога по их грехам, но, открыв было рот, увидел в его глазах такую холодную ненависть, что не посмел произнести ни слова. Сам я испытывал к Генри и Мари, так звали моих родителей, презрение и некоторую жалость за то, что они никогда не знали настоящей любви и милосердия, к которым так стремились. Приблизившись, я весело окрикнул их по именам:

- Генри, Мари, - как бы подчёркивая, что в моих глазах они не заслуживают званий отца и матери. Улыбаясь одной из своих самых нахальных улыбок, я сам не заметил, как в волнении сжал ладонь Элизера своей влажной, похолодевшей рукой, ещё крепче. Опомнившись, я постарался как можно более естественно отстраниться, как будто ещё был шанс, что Элизер не заметит волнения, но попытка оказалась бесполезной. Иногда я уверен, что вместе с геном, отвечающим за мутацию, у него есть ещё и какой-то ген, отвечающий за господство – в конце концов, он всегда держит ситуацию под контролем, какой бы она ни была. Окинув Генри оценивающим взглядом с ног до головы, я подумал, что он, в отличие от дока, никогда не умел контролировать что-то по-настоящему. Грубить, держать в страхе, избивать – всё это получалось прекрасно, но в этих действиях никогда не было настоящей силы и достоинства. Подчинение из трусости.

Кажется, оба молниеносно потеряли дар речи – мать заискивающе смотрела на отца, отец – на наши сцепленные пальцы. Я по привычке запустил руку в карман и сжал в ладони металлическую бабочку, просто на всякий случай, если кто-то найдёт в себе достаточно смелости поддаться старым привычкам. Видя, как покраснело лицо Генри от ярости, я с восторгом ожидал возможности пустить в ход лезвие ножа. Несмотря на всё своё стремление к прощению, милосердию и любви, мной владело истовое желание отомстить ему любым возможным способом и, возможно, пополнить список грехов ещё одним. Таким маленьким, в сравнении с тем, как я поклонялся Элизеру в своём сердце.

- Не грустите так, я пришёл сюда не для того, чтобы вас опозорить, хотя... – мой взгляд любовно заскользил по лицу Лазаря и я невольно улыбнулся ему. Не потому что хотел кого-то позлить, а просто потому что влюблён, - возможно, вы посчитаете иначе.

Было в этом какое-то особенное удовольствие – стоять здесь, перед Генри, раздражая его не только фактом собственного существования, но и вполне однозначной демонстрацией связи между мной и Элизером. К моему удивлению, первой заговорила Мари, что подняло во мне неопределённую волну уныния.

- Ты нисколько не изменился, Айвор, - её голос звучал неуверенно и тихо, она всё ещё поглядывала на отца, будто выискивая его одобрения по поводу её высказывания.

Я усмехнулся – мне хотелось ответить, что она никогда не знала меня по-настоящему, чтобы делать каике-либо утверждения подобного характера но, услышав собственное имя, почувствовал по-детски иррациональную тревогу и промолчал. У меня возникла острая потребность услышать голос Элизера, точно так же повторяющего моё имя – я воспроизвёл в памяти его горячий шёпот, как когда он забывается, касаясь уха влажными губами: «Айвор, Айвор, Айвор». Низ живота волнительно свело и я рассмеялся от нервного напряжения - желание возникло совершенно неуместно и щёки немного покраснели, но я довольно быстро нашёлся, вспомнив, что так и не представил дока:

- Это Элизер. Он доктор и просто лучший мужчина из всех, с кем мне доводилось иметь дело, - я снова паясничал, демонстративно уткнувшись носом в его щёку, - даже лучше, чем дядя Джон. Он до сих пор не женился, да? Неудивительно.

Это было сказано с таким ехидством и желчью, что я сам поразился собственному тону. У меня в планах, ни в коем случае, не было задумано ворошить старые воспоминания, лишь слегка

поддразнить Генри своими возмутительными речами и видом. Джонатан - брат отца, всегда был для меня отдельной историей, о которой я никогда не рассказывал, но с удовольствием отпускал двусмысленные намёки, дабы поиграть на семейных нервах. В их глазах Джонатан был только что не мучеником. На лбу Генри проступила пульсирующая вена и я уже предвкушал, как омерзительно брызнет слюна, когда он наконец-то откроет рот, чтобы разродиться, по мнению самого Генри, ценными нравоучениями, призванными вразумить всех заблудших и потерянных. А я был именно таким.

Несмотря на надвигающуюся бурю, мой бесконечно благодарный взгляд был устремлён на Элизера – моего единственного Бога и Спасителя в этой беспросветной клоаке. Я не смел поцеловать его в церкви, но всем существом желал ему принадлежать. Мне стало удивительно стыдно перед доком – за своё провокационно-ребяческое поведение и, заранее, за собственных родителей. Я с сожалением поджал губы и прижался ими к плечу, ища в себе смирение.

+1

5

Смотрю на пару перед собой холодно, изучающе. Что там нужно бы сделать при знакомстве с родителями? Пожать отцу руку? Нет, только не этому. Поменять ему конечности местами, содрать кожу живьем, морить голодом и жаждой – вот что я бы хотел сделать с ним. «Откройте в молитве уста свои и помолитесь о грехах своих. Самое время, мистер Мур». Он бы, наверное, кричал, брызжа слюной и поминая имя Господа, призывая его обрушить на мои плечи целый небесный свод. Я бы смеялся ему в лицо; говорил нараспев, ломая ему кости одну за другой: «…вам дано ради Христа не только веровать в Него, но и страдать за Него», я ведь тоже читал Библию, даже принес бы ее с собой ради этого действа. Или священные писания в руках грешника – богохульство?
Он бы страдал у меня в руках. Видел, как я причиняю ему увечья, но все никак не мог бы провалиться в спасительную темноту. Ты готов страдать за своего Бога, старый мудак? «Уже скоро», - шепнул бы я. – «Вас ожидает Суд Божий». Хруст ломающихся костей и холод металла, полосующего дряблую кожу.
Я так надеялся, что мы никогда не встретимся.
Под сводами Дома Божьего я пытаюсь не думать об этом. О крови, адреналине и том, как бы на самом деле хотел этого. Стараюсь не думать и о том, чего бы хотел сам Айвор, позволил бы мне это маленькое кровавое удовольствие. Странно так легко представлять себе чью-то мучительную смерть в своих руках. Неправильно. Но я бы хотел именно так.
Мамаша смотрит на отца семейства, словно выспрашивая – «как мне отреагировать, милый?». Интересно, она называла его «милый»? Носила ли убогие боди с перьями и стразами для него? Или, быть может, они играли в скромную монашку и плохого пастора? Едва сдерживаюсь, чтобы не фыркнуть. Ссохшаяся тень человека без души и хоть какой-то любви в прогнившей душе. Приложение к фанатичному ублюдку, от которого меня вот-вот вырвет. Пожалуй, это было бы даже забавно – если бы меня стошнило аккурат под ноги его отцу. Апогеем картинки наших сцепленных рук.
Чтобы хоть как-то отвлечься от этих мыслей, я украдкой рассматриваю какой-то барельеф за спиной мамаши. Скольжу по нему взглядом, пытаясь не выдать лицом своего отношения к происходящему. Думай об интерьере, док. Я бывал здесь множество раз, и от того красота - доступная, повседневная – перестала восхищать меня еще несколько лет назад. Лица из камня кажутся привычными и простыми. Нет трепета, нет эмоций. Наверное, так бывает и с людьми. Сжимаю чуть крепче руку Айвора и отгоняю от себя эту мысль: ты – не человек, мой ангел, нам не страшны людские проблемы.
Богохульничать здесь кажется особым сортом удовольствия. Сжимать его руку, видеть, как он поясничает перед родителями, пытаясь заставить их сгореть от стыда или театрально умереть от разрыва сердца. Кажется, мистер Мур к этому близок, и я испытываю какое-то гадкое удовлетворение от того, что он бесится. Смотрит на наши руки, краснеет. Что заставляет его держать язык за зубами? В пору бы утопить нас в фонтане со святой водой. Или он бы предпочел распять нас на кресте? Тогда я бы хотел сжимать твою руку, Айвор.
Как и всегда.
Айвор говорит что-то про дядю, и меня бьет, словно удар током. Достаточно пары секунд, чтобы осознать смысл сказанного. Хочется повернуться и посмотреть на него. Не знаю, правда ли это, терпел ли он насилие или только приставания, знал ли об этом его праведный папаша. Я бы шептал ему Слово Божие, пока он захлебывался бы кровью. Но сейчас старый мудак только в сотый раз повторяет, как его позорит собственный сын. А затем добавляет, что стоило бы вытрясти из него всю эту дурь. Страдания тела исцеляют душу.
Я тяжело выдыхаю.
Взгляд красноречивее слов. Никто не причинит Айвору вреда. Он знает это, знает, что в безопасности, пока рядом со мной, я чувствую это чем-то нашим, общим, то, что передается сквозь пальцы. Я никогда не позволю никому сделать ему больно. Сейчас это очевидно, но я догадываюсь, что он нуждается в этом – просто услышать, что я никогда не позволю навредить ему. Ему всегда нужно слышать, видеть, чтобы это было неоспоримо, очень точно. Чтобы у него не осталось поводов для сомнений.
Хочется закатить глаза, когда до моего слуха доносится слово «богомерзкий». Что-что? Серьезно, Айвор, твой папочка собирается нас в этом упрекнуть? Я и закатил бы, но жест не мой, и не удивлюсь, если их действительно в этот момент закатывает сам Айвор. Удивительно, насколько мы созвучны друг с другом. Энергия, исходящая от него, передается и мне. Пусть этого и не видно за непроницаемо-скучающим лицом, но ужасно хочется сделать что-то провокационное.
И я делаю, что могу.
Высвобождаю свои пальцы и по-хозяйски обнимаю его за плечи. Поворачиваю голову и мягко целую в висок, улыбаясь и тепло выдыхая в волосы. Ты мой. Слышишь?
- Пойдем, - говорю тихо, но они наверняка слышат.
Мне нужно сделать его своим. Снова, будто бы его родителям удалось сбить между нами что-то, нарушить привычный ход вещей; они словно трогали нас грязными жирными руками. Мне нужно избавиться от этого чувства.
«Приятно было познакомиться» - так стоило бы попрощаться? Но мне не было приятно познакомиться с ними. Было приятно чувствовать, как Айвор жмется ко мне. Приятно представлять, что я сделаю с Генри, если он вдруг попробует перешагнуть черту. А познакомиться… нет, не приятно.
«Я хочу, чтобы вы умерли в мучениях, мистер Мур».
Но я молча поворачиваюсь к выходу.

+1

6

Не знаю, чего я ожидал в этот момент - того, что они вдруг скажут, что рады меня видеть? Или, быть может, внезапно осознают, как велики их заблуждения? Пожалуй, мне не хотелось от родителей ни заботы, ни любви - мы так давно стали чужими друг другу, но я всё ещё тешил себя тусклой надеждой на какое-то понимание. Возможно, извинения. По природе своей я никогда не любил людей склочных, бескультурных и ограниченных, людей, которым чужды правила хорошего тона. Людей ненавидящих страстно и всей душой, поскольку они казались мне самыми страшными глупцами во Вселенной. Мне стало безмерно грустно за собственных родителей - их жизнь похожа на ад, который они сами себе придумали и оправдали. От каждого выплюнутого в мой адрес оскорбительного слова, внутри меня что-то стремительно умирало, отчего я скоро почувствовал опустошение.
Так иронично - меня учил христианству самый далёкий от него человек. Он истово верил не столько в Бога, сколько в саму идею бесчисленных лишений. Мне захотелось сказать Генри что-то, что сможет его отрезвить - отчаянная попытка наладить то, что от природы не сломано, но явно демонстрирует патологическую агрессию. Но мой голос, в сравнении с громогласным его, всё равно показался каким-то тусклым и подавленным:
- Ты тешишь себя образом отверженного мученика, который страдает за то, чтобы научить других держаться законов Божьих, как держишься ты. И столько детей, Генри - они упали на твою голову как великое испытание!  Каждого надо образумить, а это очень сложно, ведь ребёнок - отдельная личность, которая может вырасти совсем не по твоему подобию.
Я не успел закончить, прежде, чем он меня перебил - напыщенно, самоуверенно и абсолютно по-хамски, что было вполне закономерным ответом на мой язвительный комментарий. Мари послушно стояла чуть позади, трепетно придерживая мужа за рукав - мне было бы жаль эту забитую женщину, если бы не возникшее чувство тошнотворного отвращения. Насколько она зависима от его и его гнева? Почему она, будучи не в состоянии отвечать за собственную жизнь, дала жизнь пятерым несчастным детям? А я был уверен, что мои браться и сёстры, несмотря на внешнюю покорность, были глубоко несчастны в этой семье. Выражая глубокое пренебрежение к произносимым Генри словам, я картинно закатил глаза. Когда рука Элизера легла на моё плечо, моё тело затрепетало - он будто бы безмолвно сообщал мне, что я всецело нахожусь под его защитой. Слыша его спокойный низкий голос, я забывал обо всём остальном. Хотелось просить его продолжать разговаривать со мной, но громкие помехи в виде отцовских причитаний не давали проникнуться голосом Лазаря окончательно. Ехидно улыбнувшись, я вложил в собственные интонации как можно больше желчи:
- У меня к тебе только один вопрос, Генри. Это Бог наказал тебя детьми за то, что ты не умеешь предохраняться? Или просто ты тупой?
Хоть тон мой и был едким, мне было ужасно тоскливо - только рука Элизера не давала окончательно провалиться в состояние удручающей печали.
У кого-то покрасневшее лицо Генри, с проступающей веной на лбу, со скрипящими зубами и выпученными глазами вызывало трепет и страх - когда-то и я боялся вывести его из себя, остерегаясь шквала ударов. Но только не теперь. Сейчас я мог бы с лёгкостью заломать ему руку, попытайся он замахнуться, но, что самое главное,  я больше не был один. Мне не пришлось бы даже просить - Элизер сам переломает кости любому, кто захочет причинить мне какой-либо вред. Удивительно, но представляя себе хруст кости и вскрик, которым он мог бы сопровождаться, перекошенное лицо отца, во мне не находилось прежних жалости или сострадания. Возможно, на то воля Всевышнего? Кто я такой, чтобы мешать великому замыслу? Кажется, что-то такое Генри сказал мне, когда от тяжёлого удара треснула ключица. Ему здорово повезло, что тогда я был просто шестилетним ребёнком.
- Пошли, - отвечаю Лазарю так же тихо, с сожалением поджав губы в натянутой улыбке. Где-то в груди начало разрастаться ощущение чего-то тошнотворного, неправильного и грязного. Как ком засаленного тряпья, который вдруг заполнил мою опустевшую душу. Теперь от чувства благоговейного и сокровенного не осталось и следа, его заменила горечь.
Из церкви мы вышли в молчании – на улице смеркалось и уже зажглись первые фонари. Мокрый после дождя асфальт поблескивал лужами, и я сосредоточенно пялился под ноги, выискивая различные неровности вроде трещин или отколовшихся кусков, стараясь отвлечься на что угодно, кроме тягостных переживаний. Прихожане начали расходиться по своим домам ещё до того, как я встретил родителей, а это означало, что вокруг церкви снова повисла тишина, разбавляемая шагами редких прохожих.
- Лазарь, - мне хотелось произнести это имя сейчас. Подчеркнуть, что док для меня не просто Элизер, а Лазарь – озаряющий путь в темноте. Моя постоянная в этом хаосе, мой глоток свежего воздуха после изнуряющего пребывания в душных шахтах, моё спокойствие, моя уверенность, моя безопасность. Безусловно, он видел это – в том, как я прижимаюсь всем телом, когда он обнимает меня, жадно, словно желая слиться в одно. Даже сейчас я остановился лишь для того, чтобы почувствовать его живое тело своим животом, грудью, своими ногами и даже лицом. Всегда голодный до прикосновений Элизера, я обнимал его так крепко, что даже крокодил не смог бы похвастаться подобной хваткой.
- Спасибо, - с одной стороны мне было неловко, что Элизер оказался свидетелем нашей семейной разборки, с другой же – я испытывал благодарность за то, что именно его присутствие помогло мне не устраивать бессмысленных споров с теми, кто не видит другой правды, кроме жестокости. Хотя, материнское молчание не позволило мне добить надежду окончательно и я всё ещё желал достучаться.
Кончики наших носов почти соприкасались, и я смотрел Элизеру прямо в глаза, чувствуя, что падаю на дно его зрачков. Если быть очень внимательным, можно заметить, как подрагивают веки и, вместе с ними, вздрагивают ресницы, как вздымаются ноздри. Я всегда любил изучать его лицо как впервые, каждый раз подмечая незначительные мелочи, вроде того, как появляются тонкие борозды между бровями, когда он хмурится. И всякий раз он казался настолько прекрасным, что в тревоге я желал лишь одного - поцелуй меня, Элизер.

+1

7

Уголок губ дергается, изображая кривую ухмылку, но никому нет до этого дела. Они смотрят друг на друга, а я даже спиной чувствую стоящую между ними стену. Когда мы выходим, мне становится легче дышать. То ли от того, что едва заметный запах ладана и плавящегося воска остался в церкви, то ли действительно от того, что от этой парочки просто тошно. Как и им от нас, пожалуй, но хоть где-то пусть будет взаимность. Могут оставаться в своем тошнотворно мирке из гнева и страха. Полумрак на улице настраивает на какую-то особую интимность, и я сжимаю руку Айвора, думая уже совсем о другом.
Это грешно, не правда ли?
Чувствую, как он жмется ко мне. Ощущаю тепло его тела - почти жар, и наслаждаюсь этим. Подло, но напитываюсь его настроением, расстройством и тревогой, и от этого хочу получить желаемое еще больше. Прямо здесь. Прямо сейчас. Не могу сказать, как именно эта мысль появилась у меня в голове, но чертов демон каждый раз заставляет меня забыть обо всем, когда мы так близко. Глаза в глаза. Дыхание спокойное и ровное, хотя сердце заметно ускоряется. Его лицо кажется сейчас особенно красивым, хотя и для меня он красив всегда. Я не говорю об этом так часто, как мог бы – это как аксиома. «Если что-то изменится – я дам тебе знать», но я не могу не признаться самому себе, что на самом деле любуюсь им. Откровенно и жадно, как старикан на первокурсницу.
Его губы движутся, и я не слышу, но понимаю – это слова благодарности. Пальцы проходятся по его плечам, а я не отрываю от него взгляда. Здесь, на святой земле, каждое прикосновение еще более волнительно, чем обычно. Разрядом тока, мурашками вдоль позвоночника и болезненным напряжением. Изучаю его руками, словно касаюсь впервые. Медленно, молча, глаза в глаза. Плечи, надплечья, ключицы. У меня перехватывает дыхание от этих ощущений, он так прекрасен здесь и сейчас, что я хочу его всего и сразу. Правая рука перемещается на горло, немного сдавливая, давая понять мои намерения чуть больше, чем полностью.
Чувствую, как он сглатывает под моей ладонью, вижу преданный и покорный взгляд. Я бы положил к его ногам весь мир в руинах, если бы он попросил. Душа и тело и так его по праву, я отдаю безвозмездно, зная, что в его руках она в безопасности. Большой палец скользит по шее с нажимом, ощущая, как бьется под ним артерия. Мне хочется прижаться к месту пульсации губами, но это успеется. Кончик языка скользит по губам, бездумно облизывая их. Мгновение растягивается в вечность, и в конце концов, я сдаюсь. Пальцы путаются в его темных волосах, не давая отстраниться, а губы жадно и ищуще целуют, не оставляя ни шанса на спасение.
Мне откровенно срывает тормоза.
Так умеет только он: выводить меня из равновесия, заставить забыть обо всем вокруг, хотя и краем глаза я иногда пытаюсь контролировать окружающую обстановку. На самом деле, я растворяюсь в нем полностью. Обхватываю его лицо ладонями, позволяя прижаться ко мне еще теснее, ощутить мое собственное напряжение. Он доверяет мне себя, а я в ответ целую его так самозабвенно, словно мы не стоим на территории церкви, и его родители не могут с минуты на минуту выйти, чтобы словить инфаркт. Я мог бы сказать, что мне плевать на них, но это не совсем правда. Пожалуй, какой-то темной и жадной частью своей души я бы хотел, чтобы они видели это. Видели, как их сын – их проклятие и боль! – отсасывает у меня прямо здесь, у дома Господнего. Мне бы хотелось посмотреть на их лица, когда они поймут, что это он стоит на коленях, что это ему в глотку я толкаюсь так глубоко, что он кашляет, а я срываюсь на шипение и стоны. И самое главное, что я бы хотел им показать – что ему нравится это. Что он сам, добровольно утыкается носом мне в пах, обхватывает мой член губами и поднимает на меня взгляд бесстыжих глаз.
Да, это то, что им определенно стоит увидеть.
- Мы так порочны, мой ангел, - шепчу ему в ухо, тут же кусая и зализывая место укуса. - Наше место в аду.
Делаю шаг назад, не выпуская его из объятий, и упираюсь спиной в церковную ограду. Отсюда открывается прекрасный вид на крыльцо, в то время как прохожие за оградой не увидят ровным счетом ничего; церковный же дворик пуст. Нескромный акт прелюбодеяния на божьей земле в угоду моему самолюбию и жажде обладания. И черта с два я испытаю за это хоть каплю стыда. Я хочу защитить его, подчинить и овладеть им одновременно. Пальцы снова оказываются в его волосах и тянут. На этот раз требовательно, заставляя его опуститься на колени, не сводя с меня глаз. Тебе ведь нравится, когда я решаю за тебя, Айвор? Успокаивающе касаюсь ладонью его щеки. Я здесь, милый, все в порядке, ничего не случится.
Звук расстегиваемой ширинки кажется ужасно громким в тишине церковного дворика, громче него только стук наших сердец и прерывистое дыхание, когда мы испытующе смотрим друг на друга. Я слишком хочу этого, чтобы остановиться. Его, толкаться в его влажный рот, видеть лица его родителей, когда они поймут динамику нашего маленького представления. Даже его краснеющий папаша не заставит меня прекратить. За волосы притягиваю его ближе. Бери.
Затылок упирается в ограду, я зажмуриваюсь и кусаю губы. Еще. Заставляю себя открыть глаза и посмотреть на него. Стоящего коленями на асфальте, бесстыдного; быть может, внутренне все же смущенного, но покорного. Моя воля – закон для него, но он знает, как сделать так, чтобы я готов был отдать свою жизнь и все существующие миры ради его несмелой улыбки. Шумно выдыхаю через рот, едва удерживая себя от хрипящего стона. Слишком.
Подаюсь навстречу, чувствуя спазм в его горле, и с наслаждением отпускаю, позволяя сделать спасительный вдох. Я бы хотел, чтобы Генри Мур наблюдал за тем, как я трахаю в рот его порочного сына.

Отредактировано Elizer Kruszewski (2018-08-31 17:25:57)

+1

8

Осень пахнет прелой листвой и мокрым асфальтом, волнительно оседая холодным, влажным воздухом в районе солнечного сплетения. Я не мог разобраться, что так отчаянно меня взволновало – то ли погружающие в воспоминания о каждой прошедшей осени запахи, то  ли взгляд Элизера вкупе с многозначительными прикосновениями. Чувствуя сухое тепло его ладони на шее, слыша дыхания, видя, как переключилось его внимание, отчего-то я потерял способность двигаться – застыл, как легавая, учуявшая дичь, но в ожидании позволения. Вот только чьего позволения?
Я бы не посмел сказать Элизеру, что считаю это неправильным. Вся моя вера – результат воспитания, и мы уже неоднократно это обсуждали, как пациент и врач. С тех пор больше никогда, потому что мне было бы стыдно признать очевидную для Лазаря абсурдность моих суждений. Не существует Господа. Есть лишь один Господин.
Когда он шепчет, что наше место в аду - сердце бьётся так быстро, что может вырваться из груди. Мне слышен каждый удар, слышен шум перегоняемой крови в ушах, я чувствую, как она приливает к моим горячим щекам и ощущаю жар. Теперь же рука Элизера кажется упоительно холодной и я инстинктивно тянусь за ней следом, когда док отстраняет ладонь. Тяну время, лишь бы не пришлось принимать решение, смелости для которого мне попросту не хватает. Я никогда не рассказывал Элизеру, что до сих пор повторяю «Отче наш», когда проваливаюсь в сон в одиночестве.
Это всё у меня в голове – масштабная фальсификация, поработившая множество умов. Для стада. Для тех, кто не имеет в жизни смысла. Для тех, кто напуган смертью. Обман, плохая шутка. Я же не могу верить в то, что никак не доказано.
Намерения дока были предельно ясны, а действия бесхитростны – покорно опустившись на колени, я упёрся руками в его бёдра и некоторое время бездействовал, лишь смотря невидящим взглядом куда-то сквозь. Холодная ладонь Элизера вновь коснулась моей щеки, даря ощущение решимости. Потому что он со мной. Потому что я ощущаю его  лицом, и скоро буду ощущать глоткой – он материален, в отличие от моих фантазий.
Мысленно досчитав до девяти, отбрасываю все сомнения, не позволяя им вновь просочиться в сознание, и теперь уже действую так, как велит тело. Замешательство, страх и стыд остаются беззвучным фоном, но решение принято, выбор сделан – дороги назад нет. Уже давно. Теперь не важно – увидят ли нас или мы останемся незамеченными, это не изменит в моей жизни, ровным счётом, ничего.
Смирившись, я приникаю губами к тонкой горячей коже, смотря вопросительно и надменно – ты этого хотел? Конечно я знал, что делаю, но мне страстно хотелось ощутить нетерпение дока, подчиниться его желанию и почувствовать свою душу в его руках. Даже если мы будем гореть в аду, я позволяю ему распоряжаться моими душой и телом так, как Элизер посчитает нужным. И если он хочет, чтобы я отсосал ему, стоя коленями на влажном асфальте у церковной ограды, я сделаю это.   Когда его пальцы предупредительно мягко вплетаются в мои волосы и требовательно прижимают к себе. Когда он порывисто выдыхает, чувствуя мои мягкие губы, и откидывается на железные прутья забора. Интересно, смотрит ли Элизер сейчас на меня, куда-то в небо или, быть может, его глаза прикрыты? Глядя снизу-вверх, я ловлю его взгляд, и двигаюсь провокационно медленно, отмечая, как тяжело вздымается его грудь, и как приоткрыт рот в нетерпении.
Я готов продать  душу, лишь бы видеть, что он желает меня так же страстно, как я желаю его.
Смотри на меня, Лазарь, только на меня. Ищи меня руками, вбивайся в мою глотку и держи крепко, чтобы я не смог вырваться, даже имея на то желание. Обладай мной и забери всецело, в этом длящемся вечно и никогда, никогда не угасающем.
Моя любовь к нему сродни любви к Господу.
На всё воля Лазаря.
От моих губ до его члена тянутся тонкие нити слюны, и когда я закашлялся, они просто прилипли к подбородку. Элизер же размазал их по моим щекам, обхватив лицо ладонями. Я счастлив принадлежать ему здесь и сейчас, но посторонний громкий шорох привлекает внимание. Тело привычно мобилизуется, и я замираю, превращаясь в недвижимую статую. Слух напряжённо цепляет из тишины ещё больше посторонних шумов. Я не знаю, что происходит, но спиной чувствую осуждающе-раскалённые взгляды, и лишь потом, откуда-то со стороны доносится испуганное женское «Ох!». К сожалению, голос я узнал.
Мари всегда имела привычку тревожно вскрикивать, беспокойно поднося ко рту дрожащую руку, когда что-то происходило не так в её понимании картины мира: ох! Айвор, ты что-то разбил; Ох! Генри, успокойся; Ох! Мальчики, только не ссорьтесь!
Интересно, какой из трёх вариантов прозвучит сейчас?
Кажется, я тихо выругался. И снова посмотрел на Элизера снизу-вверх, но уже не вопросительно или дерзко, а изучающее. Он всё ещё держал меня пальцами за подбородок, а я чувствовал, что в груди снова расползается горечь и гнев, отчего пальцы правой руки плотно сжались в кулак. На этот раз мой гнев был направлен на родителей, Элизера и, главное, на самого себя – о чём я думал, позволяя такому случиться? Хуже старшеклассника, которого внезапно уличили в непристойном поведении, распахнув двери мужской раздевалки.

+1

9

Ближе. Глубже. В самую глотку, чтобы чувствовать, как он отчаянно сглатывает. Даже в сумерках видно, что на глазах моего ангела выступили слезы; тонкая нить слюны потянулась по подбородку, и я, не удержавшись, размазываю ее пальцами. Мой. Целиком и полностью, так же, как и я его. Это неправильно, развязно, откровенно, но я хочу, чтобы он довел дело до конца. Прямо здесь, стоя коленями на грязном асфальте. Здесь, где нас могут увидеть в любую минуту. Я хочу этого. А затем слизывать с его губ собственный вкус, ощущая, как он делится им и сам наслаждается нашим маленьким преступлением. И я поглощен им настолько, что упускаю тот момент, когда на крыльце появляются свидетели. Осознаю это только тогда, когда Айвор вдруг замирает, а в глазах читается еще что-то, вытеснившее желание принадлежать мне.
Стоит ли говорить, какое неудовольствие вызывает у меня эта перемена? Нужно быть осторожнее со своими желаниями. Дело вовсе не в Мари и Генри – они могут катиться к черту, дело в том, как Айвор отреагировал на их появление. Этого следовало ожидать, мой ангел, ты ведь знал это. Смотрю на него с нескрываемой любовью и обожанием. В нем столько эмоций, его гнев чувствую кожей, но ничего не могу с собой поделать. Эта ситуация распаляет меня еще больше. Снова и снова смотрю вниз - завороженно, словно впервые вижу его, стоящего на коленях, с размазанной по подбородку слюной. Так, что сразу становится ясно: для меня не существует мира без Айвора Мура.
Его мамаша что-то там ахает и охает, но я даже не поднимаю головы. Хватит ли у них смелости подойти ближе? Не думаю. Генри Мур может брызгать слюной и краснеть на расстоянии столько, сколько ему угодно. Но, кажется, он еще четверть часа назад понял по моему лицу, что о рукоприкладстве по отношению к этому сыну стоило бы забыть. Господь не простит старому мудаку его грехи, даже если он сдерет собственную кожу до мяса. Хотя я бы на это, конечно же, посмотрел.
Почти что наверняка знаю, что Айвор злится. На ситуацию, на меня, на то, что нас застали в таком месте за таким занятием. Самое время поцокать языком, качая головой. Как же так, мы же просто предавались плотским утехам в церковном дворе. Но я никогда не позволю себе и другим смеяться над ним или его страхами. Чуть прикрываю глаза, а уголок губ едва заметно ползет вверх. Сделаю все для тебя, все, слышишь? Я не могу причинить вред его родителям, не могу забрать их из его жизни - это слишком опасно. Но я могу быть рядом настолько, насколько нужно, чтобы защитить его от любого, кто осмелится преступить черту.
Ближайший к нам фонарь пару раз недоверчиво мигает, а затем отключается. За ним гаснут еще два, скрывая наши с Айвором фигуры в темноте. Освещенным осталось только крыльцо, но и стоящие на нем фигуры уже едва различимы в свете тусклого церковного фонаря. Любовно оглаживаю Айвора по щеке и улыбаюсь шире, зная, что даже в темноте он поймет. Осторожно, пока глаза не привыкли к резкой нехватке освещения, опускаюсь коленями на асфальт. Теперь мы с Айвором на одном уровне. Где-то там, кажется, невообразимо далеко, его родители тихо переговариваются, и если прислушаться, то можно услышать, как Генри Мур причитает, что его вот-вот хватит удар от такого богохульства. Безобразие! Грязь! Порочность! Так и представляю, как он хватается за сердце.
- Уродство его души отражается на его лице!
Медленно моргаю, не сводя глаз с самого красивого на свете лица. На нем остатки физиологических жидкостей – следы нашей любви. Безобразной, порочной, грязной. С каждым мгновением я все больше различаю его черты, вижу очерченные скулы, глаза, приоткрытые губы. Провожу языком по подбородку, собирая то, что совсем недавно там размазали мои пальцы. Как эскимосы, мы целуемся носами. Прижимаюсь лбом к его лбу, обхватываю лицо ладонями и шепчу так отчаянно и горячо, что кажется, сердце вот-вот остановится:
- Как ты красив, Айвор, как чертовски красив…
Закрываю глаза и склоняюсь к его уху. Я бы хотел, чтобы его родители тоже слышали это, но не сейчас. В данный момент, на влажном и холодном асфальте, я хочу, чтобы только Айвор был свидетелем моих слов.
- Я люблю тебя.
В темноте нашариваю его руку, сжимаю, и веду вслед за своей. Теплые пальцы смыкаются на все еще разгоряченной плоти, и я невольно подаюсь ему навстречу в такт движениям наших рук.
Он может захотеть убить меня. Выцарапать мне глаза, сломать все ребра и заставить блевать собственной кровью. Я вытерплю все, любые пытки, лишь бы он оставался рядом. Я не скажу, но это очевидно. Это чувствуется в каждом поцелуе, в каждом сорванном стоне, когда я уже на пределе, и в откровенном шепоте, когда я прошу его не останавливаться.
- Бог им судья, Всемилостивый, да что же это такое…
Калитка хлопает, закрываясь за причитающими супругами, и еще долго на улице раздается трагическое: «вот увидишь, Мари, меня хватит удар!». Но я не слышу этого, шепча Айвору в самое ухо, и опаляя его горячим дыханием.
Я люблю тебя.
Я люблю тебя.
Только не останавливайся.
Наши пальцы заливает липким теплом, и я слышу лишь тяжелое дыхание и стук наших сердец. Переплетаю с ним влажные пальцы и держу так крепко, словно боюсь, что он вот-вот уйдет. Это мой способ показать то, что он хочет увидеть.
- Больше целого мира.

Когда в церковном дворике вновь зажглись фонари, нас двоих там давно уже не было.

Отредактировано Elizer Kruszewski (2018-09-15 17:15:30)

0


Вы здесь » Henrietta: altera pars » beyond life and death » Heaven never fall


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC