LUKE |

ЛЮК КЛИРУОТЕР
предложения по дополнению матчасти и квестам; вопросы по ордену и гриммам; организационные вопросы и конкурсы;
AGATHA |

АГАТА ГЕЛЛХОРН
графическое наполнение форума, коды; вопросы по медиумам и демонам; партнёрство и реклама; вопросы по квестам;
REINA |

РЕЙНА БЛЕЙК
заполнение списков; конкурсы; выдача наград и подарков; вопросы по вампирам и грейворенам;
AMARIS |

АМАРИС МЭЛФРЕЙ
общие вопросы по расам; добавление блоков в вакансии; графика, коды; вопросы по ведьмам и банши;
GABE |

ГАБРИЭЛЬ МЭЛФРЕЙ
общие вопросы по расам; реклама; заполнение списков; проверка анкет; графическое оформление;
RAVON

РЭЙВОН ФЭЙТ
общие вопросы по расам; массовик-затейник; заполнение списков; выдача наград и подарков;
#1 «Inevitable evil» - Anton Dreier [до 26.09]
# 2«The dark omens» - Amaris Malfrey [до 27.09]
#3 «The whisperer in darkness» - Nora Sharpe [до 25.09]
#4 «Helheim's gate» - Franklin Steiner [до 26.09]
#5 «Mountains of madness» - Sólveig Nyberg [до 24.09]
Генриетта, Британская Колумбия, Канада
апрель-июль 2017.

- А мистер Робертс, это же совсем катастрофа! - Моник совсем не по субординации сидит на собственном столе, закинув ногу на ногу и изящно покачивая классическую бежевую лодочку на пальцах. - Все девочки жалуются, его абсолютно невозможно понять, это уникальная способность коверкать слова так, чтобы было не разобрать, это “мороженное” или “тарталетки”, - Вентьель смеется в чашку с какао...читать далее

Henrietta: altera pars

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Henrietta: altera pars » beyond life and death » I feel it in my bones.


I feel it in my bones.

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

Imagine Dragons - Radioactive
http://s8.uploads.ru/y4uV9.gif
I feel it in my bones.
Харви, Финн, Соль
29 марта 2017, дом Дэвенпорта
Сольве, я не верю, что ты не знала. Сольве, ты привела в наш дом демона, который сводит меня с ума. Сольве, тебе держать ответ - передо мной в первую очередь.
Я разберу тебя по кусочкам, а потом съем.
Или ты можешь попробовать уговорить меня быть гуманнее.

Отредактировано Harvey Davenport (2018-07-09 17:32:44)

+4

2

Едва время перевалило за шесть ноль-ноль, как Харви вышел в их небольшой сад, вдохнул полный дождя воздух, коснулся набухших влагой листьев, сунул в зубы новую сигарету и прикурил. Бессонная ночь давала свои плоды, как и новости о Барти, которые ему наконец удалось обдумать без влияния Финна или самого демона. Договор о работе с лей-линиями ставил точку на спокойной жизни Дэвенпортов, потому что опасность будет ожидать не только Харва и его семью, но Вилли.
А если не повезёт, то и отца. Получить взбучку от старого грейворена… на это Харви не подписывался. Старик и без того имел дурной характер,  а если уж узнает  про Иверса и ещё не скреплённый, но уже предложенный договор, его может и инфаркт прихватить.
Вилли не простит смерти отца, хотя отношения между ними весьма натянуты. Мысли о Чарли Дэвенпорте испортили и без того дурное настроение Харва, он потушил сигарету и выбросил в подвесную мусорку с крышкой в виде листка клёна.

«Этот дом – прямое доказательство того, что в этом мире ничто не подвластно тебе, дорогой мой».
«Я и не отрицал этого, я всё равно не бываю дома почти, какая разница, какие тут будут декорации?»
«А после появления демона…»
«О-о, хоть ты не начинай!»

Необходимо было занять чем-то руки, чтобы не свернуть кому-нибудь шею. Мысли всё крутились вокруг демона и Бриджит, которая, похоже, начала всё это чертовски давно. Кофемашина негромко зажужжала, тостер начал нагревать хлеб, на сковороду отправились помидоры, грибы и яйца. Харви старался занять себя готовкой, шинкуя и помешивая, но то и дело бросал взгляд наверх, где в его комнате – в его постели! – спал Финн Иверс, сломавший систему координат Харви Дэвенпорта.
Сольве наверняка уже тоже встала, но внизу её Харв пока не видел. Но они вообще редко встречались, всё больше разбредаясь по своим делам.
Слепая ведьма руководила своей лавкой, и Харв был за неё спокоен. Пусть лучше будет под присмотром, чем потом окажется…
Хотя, погодите, они все оказались в заднице! Убежать от этого не получилось. Выключив плиту, грейворен забрал из кофемашины кружку с кофе, перелил его в огромную бадью, долил туда кофе из второй кружки, сверху – сливки и пара ложек сахара.
Легче не стало.

«Так и до сахарного диабета недалеко».
«От естественного течения болезни мне всё равно не умереть, с Финном и Сольве я окочурюсь значительно раньше без каких-либо иных средств».
«Сплошь позитивное мышление и никаких проблем, правда?»

- Сольве, Финн, подъём! Спускайтесь, я жду вас в кухне. Нас ждёт очень серьёзный разговор! – привычным «начальственным» тоном объявил он, надеясь, что бывшая жена в кои-то веки послушается его.
Толку-то от этих разговоров? Даже если Соль действительно не знала, то сейчас ничего изменить нельзя. Абсолютно слепая, она окажется в одном доме с существом непредсказуемым, которое может просто поглумиться над ней. Чёртовы демоны. Если бы Бриджит не была такой старой тварью, всё  можно было бы исправить. Даже наличие сердца для Финна не имело теперь значения.
Ничего не имело значения, потому что они глубоко в жопе, из которой невозможно выбраться. И теперь Харв ясно видел, что выхода действительно нет.

«Перестань. Мы что-нибудь придумаем».
«Не надо меня утешать, я без тебя знаю, что выхода действительно нет».

Когда Харви был юным, он много читал – и о волшебстве, и о демонах, и о религии. Как ни странно, религия была по-настоящему слаба в отношении демонов реальных. Именно та религия,  к которой привыкли люди, читающие молитвы и ходящие на мессы по воскресеньям. Ни одно слово Божье, произнесённое ими, не имело настоящей силы. Орден наверняка использовал свои методы, но знать о них Харви отчего-то не хотелось. Финн вряд ли выживёт после встречи с Орденом, и это было главной причиной, почему Дэвенпорт до сих пор был дома и молчал.

«Сомнительное оправдание, ты не находишь?»
«Что поделать – как могу».
«Отче наш, а?»
«Ага, святится имя… Аминь».

+2

3

Сольве просыпается, когда небо, еще не утратившее молочной бледности идущей на убыль ночи, начинает светлеть, как выцветшая фотокарточка, хранящая воспоминания о событиях, еще не вплетшихся в канву нарождающегося дня. Ее смазанное, по-детски бессвязное восприятие мира во многом напоминает то, которое достигает памяти сквозь бездонную пропасть прошедших лет - то, каким Соль обладала лишь когда-то в далеком, близком к младенчеству детстве: близящийся рассвет ловит ее в паутину запахов и образов, когда она еще лежит в своей постели, не различая ни времени, ни пространства, ни даже самой себя; дрожащий, колеблющийся, как полупрозрачное полотно, скрывающее огненное зарево утреннего солнца, он настигает ее внезапным, полным бодрости и странного возбуждения облегчением - избавлением от суетного беспамятства ночи. Ранние пробуждения Соль обладают стремительностью, с которой включается электрическая лампочка - ей не знакома сонливая истома, и она почти уже не помнит той лености, с которой сражалась в юности, тогда, когда подчас мечтала лишь о том, чтобы весь дом и весь мир провалились в Хель, и единственной сутью ее существования стал сон. Тогда это было, когда она еще не узнала обжигающей сладости предрассветного холода; когда она могла видеть, но не хотела смотреть.
Теперь же сны несут лишь боль - застарелую, фантомную пульсацию в ампутированной конечности; боль тех воспоминаний, которые, как ни тревожилась она о них, не побледнели ни на миг. Порой Сольве видит во сне семью - такую, какой она осталась для нее навсегда: видит кустистые брови Уве и складки морщин, бегущие от его строгого белого воротничка к упрямому подбородку; видит улыбки братьев; видит дом, пахнущий сожженными сорными травами, и дикий норвежский лес, полный чудовищ и сказок. Порой - видит саму себя: искаженное отражение в треснувшем зеркале; склоненную над белыми страницами желтоволосую голову; руки, держащиеся за скользкие камни у берегов фьорда; глаза, ищущие троллей под мостиками крошечных деревушек. В реальности Сольве почти уже не помнит своего лица и знать не знает, как выглядит оно теперь, постаревшее, покрытое шрамами и - так ведь обычно происходит с женщинами, разменявшими тридцатый год?.. - морщинами, но сны причудливы, как отголоски слов, сказанных Одином на заре времен. Сны мучительны. И лучше бы их ей не видеть.
Минуты, предшествующие настоящему утру, наполнены запахами павшей на землю росы и холодного с ночи неба, звонкого и острого, как танцующая в воздухе сталь: они входят в дом, пронзают Сольве щемящим предчувствием света, насмешливым обещанием жизни, и, следуя за этим неслышимым зовом, она встает с постели, чтобы проложить свой путь по скрипящему полу до окна, обвести пальцами раму, нащупать выхоложенную гладкость ручки, обернуть ее в предвкушающую дрожь своих пальцев и, дернув створки на себя, впустить в комнату запахи влаги и холода, слабый мартовский ветер, напоенный звонкой пульсацией полусонного города, и звуки - тысячи звуков, в которые ее алчный разум впивается с дикой радостью истосковавшегося любовника. Лица ее касается беспримесная холодность висящей в воздухе измороси, и Соль вбирает ее всей своей грудью - так глубоко, как только может; насытившись же и утолив первую жажду, урвав свою часть от дня, которого она не увидит, садится на подоконник и замирает, как слепая старая кошка - и в комнату льется холод и влага, и звуки, и жизнь. Когда граница, разделяющая мир снаружи дома и мир внутри него - ту часть единой вселенной, которая завоевала себе временный суверенитет прошедшей ночью - истончается, и звуки, издаваемые человеческим жилищем, становятся частью предрассветных шорохов, Сольве прислушивается, с непонятной, почти материнской нежностью представляя смутные, вычерченные прикосновениями лица, которых она никогда не видела, - хмурое, щетинистое лицо Харви и мягкое, неотвратимо взрослое - Финна. Дом заключает их всех в некрепкие твердые объятия, и, хотя Сольве слышит его тревожное нутряное дыхание, рассвет и прохлада - да еще желание не разбудить соседей, если те все же спят, - не дают ей покинуть комнату раньше времени. Где-то вдалеке, в гулких темных комнатах, коротко мявкает кошка, но, кроме этого, она различает лишь пробуждающийся и набирающий громкость шум улиц и тихие вздохи деревянных балок над своей головой.
Дом полон звуков, которых Соль никогда не слышала до того, как лишилась зрения: вздыхая на разные лады, поскрипывая, проседая в размягченной от дождя земле, роняя влажные капли в далекие ладони простертого под его стенами сада, небрежно выдавая человеческие шаги, вмещая в себя их дыхание, их сны и их самих, он живет, и жизнь эта так очевидна, так заметна, что порой Сольве кажется, что она сливается с нею каждой своей мыслью, каждым стремлением. Дом спящий - даже когда Харви вместе с его тревожными снами и смятенным, уязвленным умом остается здесь вместо того, чтобы по обыкновенной своей привычке задержаться на работе - отличается от дома бодрствующего. Это различие ничтожно мало для зрячего человека; для Сольве оно - огромно. У нее больше нет тех часов, что подарила ей Бриджит на Рождество несколько лет назад - тех, с рельефным циферблатом и причудливо скользящими в тонких желобках шариками - но Соль знает, что не встает позднее пяти утра даже зимой, и это: то, что дом бодрствует вместе с ней, - навевает на нее смутное тревожное чувство. Она поводит плечами, стряхивая его с себя, как липкую древесную стружку, и спускает ноги с подоконника; окно за ее плечами открыто, и проливает на подоконник дрожащие льдистые тени, еще не ставшие светом.
Деревянный пол холодит голые ступни, но Сольве не мерзнет; полагаясь на память, она отходит от окна, движется по комнате с лишенной изящества или гибкости осторожностью, доходит до шкафа и наугад достает несколько вещей. Спальня неизменна - будь это иначе, она не ходила бы без синяков и дня - но иные вещи не столь постоянны. Когда-то ее одежда, старая и поношенная настолько, что ею можно было бы пополнить запас половых тряпок, «намозоливала глаза» (так она говорила?..) Бриджит столь сильно, что та впивалась своими цепкими сухими пальцами в запястье Сольве и волокла ее в магазин - и Соль верила ее смешливым одобрительным возгласам так, как никогда не верила даже собственным глазам. Когда-то… что ж, теперь она лишь быстро ощупывает ткань, проверяя, нет ли на ней дырок, принюхивается, прикидывая свежесть, и быстро переодевается. Есть в этом удобство или нет, Сольве не знает: она помнит - у тех, кто рискует одеться хуже двухлетнего ребенка, нет ни вкуса, ни желания прихорашиваться.
Порой она скучает по Бриджит: по тому, что она доверяла ей заваривать чай, и что заварку, чашки и чайник держала всегда в одном месте - там, откуда Сольве могла бы их достать, не учинив на кухне погром; по тому, как внимательно она слушала ее монотонный голос, озвучивающий что-то из написанных шрифтом Брайля книг; по ее хриплому теплому смеху, медово-сладкому и громкому от выпитой за ужином рюмки хереса. Соль вспоминает о ней чаще, чем о собственной бабке: о том, как тайком от Финна вырезала под изголовьем его кровати охранный став - и Бриджит лишь сжала ее руку в своей; о том, как она смеялась, когда Сольве с почтением ощупывала ее щеки. О том, как неуклюже обнимала ее на прощание в ту последнюю встречу - и чувствовала у своей щеки колючий запах ее духов. Она скучает по ней. Иногда это чувство становится почти невыносимым; почти физическим, как потребность потрепать Финна по волосам или сжать руку Харви - тяжелым, болезненным, неизбывным. Неотвратимым, как сама смерть.
Тихо и медленно она ходит по комнате в мягком свечении наливающегося краснотой рассвета: желая чувствовать его свет на своей коже, Соль пододвигает поставленный на колеса верстак к окну, садится на стул, вдыхая медленно обретающие горькую остроту запахи влажной земли, и перебирает пальцами незаконченную работу. Рабочий стол неприкосновенен даже больше, чем вся комната: Сольве помнит расположение каждой вещи так хорошо, что ей не требуется даже ощупывать его перед началом работы - сразу за ее левым локтем лежат завернутые в лоснящийся старой кожей чехол резцы и стамески; чуть выше них - ножи. От верстака пахнет красками и деревом, металлом и кровью - тяжело, чарующе, завораживающе. Руки сами собой ложатся по обе стороны от незаконченной работы, пальцы обводят наметившиеся контуры рунной вязи, трогают очертания вытесанного под ними рисунка - кожу слегка покалывает знакомой теплой пульсацией, предплечья омывает волна чего-то, смутно похожего на приветствие, но Сольве медлит: рука ее почти уже тянется в сторону инструментов, но в последний момент, повинуясь странному чувству, она откладывает незаконченную табличку в сторону, встает и достает из шкафа широкий лист бумаги. Расстелив его и придавив резцами, она склоняется над столом, кладет пальцы на гладкую пустоту и, видя, как в космической тьме медленно расцветают и наливаются пламенным светом яркие, как путеводные огни маяка, руны, окунает кисть в краску.

* * *

За окном поют птицы. Соль слышит их краем уха, твердой рукой раз за разом повторяя один и тот же узор и чувствуя на своем лице отголоски слабого тепла - должно быть, день пасмурный; откуда-то снизу до нее доносятся шорохи, звуки шагов, скрип половиц - на этот раз дом и его обитатели не скрываются за вуалью дурных снов и дурного же бодрствования. К тому времени, когда в дверь скребется Хюннкатт («Ты назвала кошку - кошкой? Для чего боги дали тебе фантазию?» - так сказал о ней Отто), Сольве работает уже около часа, и руки ее, не знающие усталости, порхают над десятым по счету листом бумаги: хотя она и не видит результаты своих трудов, но безупречная аналитика многих лет практики вычленяет из каждого движения дрожь и неверную слабость - и потому же с воистину дедовской непреклонностью требует исправления. Оторвавшись от работы, Соль открывает дверь, и кошка - этот гигантский комок шерсти, величественно колеблющийся необъемными телесами, натянутыми на хрупкий животный скелет, как слои человечьей одежды, выкатывается из коридора под ее ноги, протяжно мяуча.
- Что? - тихо спрашивает Сольве, машинально вытирая испачканные в охре руки о свои штаны, чтобы только не запачкать кошачьей шерсти, - Ты проголодалась, кошечка?
Но в оттенках негодующего мяуканья Хюннкатт слышится что-то, в чем нет ее обычной жадности: тяжело отдуваясь, она привстает на задние лапы и - Соль понимает это, как только весь немалый вес раскормленного до безобразия животного толкает ее в колени - заглядывает наверх, в невидящее лицо, обращенное куда-то вглубь коридора. Неуклюже пошатнувшись и найдя рукой дверной косяк, Сольве стряхивает кошку с себя; Хюннкатт издает полный негодования звук и отскакивает в сторону, как гигантский меховой мяч. Теперь даже в ее молчании есть нечто уязвленное.
- Пойдем, - беспомощно предлагает Сольве, закрывая дверь в комнату и осторожно шагая туда, где на ее мысленной карте, наметанной на память, как основной ориентир, мирящий слепые глаза с острыми углами и крутыми ступенями, находится лестница. - Пойдем, я покормлю тебя, - как это всегда бывает, когда она чувствует себя виноватой и не может найти иного способа загладить проступок, кроме как добавить пару сотен граммов в неподъемный вес и без того объемистой туши Хюннкатт, ноги сами несут Соль к кошачьим мискам. Какими бы ни были разногласия царственной госпожи с окружающим миром и самою собой, слово «еда» и прочие производные, имеющие к нему отношение, чудесным образом усмиряют бурю в ее незамысловатой натуре.
Спуск по лестнице давно уже не кажется Сольве непосильной задачей даже с крутящейся у ног кошкой: что ж, она беспомощна, но этот дом стал ее домом, и он не может причинить ей серьезного вреда. Внизу пахнет едой; пахнет самим Харви - его пагубными привычками, его нетерпеливой суетой, погружающей всю кухню в хаос. Харви. Соль улыбается, и ее босые ноги, ступающие со странной беззвучностью, выдающей подспудные опасения врезаться во что-то или упасть, преодолевают последние несколько шагов, разделяющие пространство от лестницы до кухни. Она скучает и по нему тоже, хотя и не так, как по Бриджит или своей семье: Харви - ее константа, неизменность, заточенная в почти человеческую оболочку, неуступчивую, хмурую и твердую, как гранитная неподвижность его плеч. Она цепляется за него с эгоистичностью ребенка (слепой старухи?), и то, что он до сих пор не стряхнул ее с себя, как сама она стряхнула несколько минут назад Хюннкатт, дает ей надежду. Надежду на жизнь.
Он зовет ее - их с Финном - и это заставляет сердце Сольве странным образом пропустить удар, а саму ее замереть, прислушиваясь к очнувшемуся от тревожного сонного оцепенения дому. Лишь через секунду она рассеянно вспоминает, что должна покормить кошку, и заходит в кухню. Харви тут, она чувствует его присутствие, слышит его дыхание: плохо настроенная система координат, доставшаяся Соль вместо зрения, стремительно выстраивает план комнаты и вырисовывает его теплым ореолом человеческого присутствия; жадная до прикосновений, она протягивает к нему руку, но пальцы зачерпывают лишь воздух - и те жалкие остатки бровей, что сохранились еще на ее извитых шрамами надбровных дугах, сходятся к переносице.
- Харви, - тихо зовет Сольве, медленно опуская руку и машинально отступая к шкафчикам с кошачьей едой. Хюннкатт в исступлении возится вокруг опустевших за ночь мисок; почти по-человечески стонет, когда хозяйка открывает консервы и, рассеянно нащупав бортики тарелки, вываливает еду на пол. Отчего-то не выпуская из рук опустевшую консервную банку, Соль доходит до обеденного стола, выдвигает стул и присаживается на него, по-прежнему хмурясь: побелевшие от натяжения ветки шрамов почти скрывают закрытые бельмами глаза, но в остальном лицо ее кажется расслабленным - лишь слегка озадаченным и почти обиженным. За окнами разгорается новый день: Сольве поворачивается к льющемуся в кухню свету, как растение, слепо следящее велением малых своих нужд за солнцем, - как если бы лежащее на ее лице тепло было теплом человеческим; как если бы она не понимала, что происходит.

+3

4

В четыре часа по утру мартовская ночь темна и пахнет отсыревшим от редкого дождя и медленно сходящего снега лесом, сгнившими за долгие месяцы холода, под слоем крепкого наста, листвой и деревом, хрупкими лозами плюща, поваленными на землю ноябрьским ливнем, декабрьской внезапной стужей, дягилем и мхами, узорчатой плесенью, выткавшей хрупкое ломкое кружево по чёрным от влаги стволам деревьев, ненастьем, беспокойством. Так под кустами ракитника прядает пушистыми ушами пугливый заяц, заслышав глухой крик совы - бесконечная охота в сердце тайги продолжается, не обращая внимания на то, сухо под сводами пушистых елей или вёдро, касаются ли вековые кедры под ветром, преломляясь в талии до самой земли или спокойно взирают на вершины гор, навострив узкие верхушки как отточенные головки карандашей.
Дом, выбранный Харви как место, куда он приходит, чтобы отдохнуть от привычной рутины дел, стоит в центре городка, окружённый плотным кольцом строений, воздвигнутых руками человека, куда более эфемерным и призрачным облаком грёз, посторонних жизней, мечтаний и мыслей, - тем, из чего невидимые боги, забытые и малые, терпеливо ткут полотно бытия, украшая его цветами и красками, которые щедро черпают из колодца фантазий. Взятый в кольцо, защищённый как крепость феодала, он должен быть надёжно огорожен от дикости, подступающей вплотную к стенам Генриетты, смыкающейся кольцом. В постепенно ветшающем брошенном домике Бриджет, оставленном на милость ветров и стихии всего два месяца назад, Финну чудилось, что в окна его комнаты ночами смотрятся лесные духи, высокие, как башни телефонных станций, безликие, как плоские камни на горе Этни, откуда они сползают к берегам кристального озера, забравшего его мать вместе с сотнями других самоубийц, приходивших к нему веками. Под его серебристой гладью вулканического стекла нашли последний приют и те, кто совсем не искали покоя, не ждали, цепенея от страсти, последнего вдоха, окончательного расчёта по всем долгам - озеро одинаково безразлично принимало покорных и сопротивляющихся, тёплых и хладных, проглатывая всё с равнодушием голодной рептилии.
Там, в хижине, вмещавшей в себя хозяйство Бриджит Иверс и её мятежный дух, дыхание чащи было живым и деятельным, сырыми тенями проходилось по лицу и было привычным. В рассказах, полных отголосков памяти о Старой Земле, сохранённых бережно в осколках черепков, в золе очага под летнее Равноденствие, скользкие фоморы шлёпали перепончатыми лапами, наступая на скалистые уступы давно оставленной родины, и, наползая на колкий от гальки, неприветливый берег её, превращались в живом воображении юного слушателя в извивающихся, склизких от холода и слизи гадов, древних богов Лавкрафта, всплывающих из приграничных глубин.
Тёмные чащи, опутанные колючими венцами тёрна и старой травы, ложащейся под ногой опасными петлями-капканами, в кровь режущими плоть, наполнялись троллями и чудовищами, привезёнными Сольве от серых, нарезанных рваными клиньями фьордов, которые были её наследством, её тайной вотчиной, таинственной и такой же чуждой для Финна, рождённого и выросшего под солнцем нового света, как изысканно-уродливые, отвратительные и манящие байки Бриджит.
Выкормленный молоком страха и веры, причудливой смесью из домыслов и откровенных фантазий, желания угодить и напугать, усмирить и вдохновить (так каждый народ, независимо от своих убеждений, пытается стреножить слишком резвого жеребца, но в сердце томиться увидеть его ровный уверенный бег), Финн не привык прятаться под одеяло от любопытных взглядов ночных обитателей девственных мест, хозяев тёмных тропинок и прозрачных вод, горных королей и лесных. Но когда он чувствует знакомое дыхание здесь, проникающее под надёжный, кажущийся нерушимым, купол цивилизации, он цепенеет и нервно поджимает под тёплое одеяло высунутые наружу пятки - он чувствует себя голым и беззащитным перед тьмой, которая наступает, обдаёт затылок тёплым звериным духом, в котором свежесть мешается с гнилью, жизнь со смертью.
Сон не идёт к нему под успокоительное тиканье часов, ровными ударами отмеряющих секунды, оставшиеся до рассвета, до того мига, как призраки и гули оцепенеют в малиновом сиропе победно надвигающегося дня, застигнутые врасплох как каменные великаны севера, коварные и недалёкие, всегда проигрывающие изворотливому сознанию человека. Его собственный ум выписывает огненные восьмёрки на потолке, вытравленном мраком, похожем на свод пещеры, глубоко под корнями самых древних скал. В нескольких шагах от него, на диване, Харви дышит размеренно, словно ударяя каждым вдохом по древнему барабану, - спустя целую вечность его пунктирные, чёткие вдохи и выдохи синхронизируются со щелчками, отмеряющими вхождение шестерёнки в паз, дрожанием стрелки, застывшей напротив очередного деления на круглом циферблате: раз и два, и это почти похоже на шаги в танце, там, глубоко внутри заключённого в сахарную коросту искусственного снегопада сувенирного шарика на каминной полке, где две уродливые восковые куклы с застывшими улыбками меряют пенопласт широкими шагами своих пластиковых туфель.
Финн не знает, сколько прошло времени с тех пор, как он опустил голову на непривычно-мягкую подушку, хотя считал каждый меткий скачок часов, наперечёт собирая секунды - горстью, просеивая их песчаной мукой на ветер. Он знает, что окна не светлеют, подкрашенные леденцовой глазурью: золотистый и бирюзовый, зеленовато-розовый, сиренево-медный. Иногда между балок мелькает, растягивается и снова тает пятно света от проехавшей мимо машины, отражение фар от кипеной штукатурки кажется родным, уютным, оберегающим от зла, забытого, покинутого за пределами и границами, очерченными условной полосой бетона и электрического света. Фонари на улице подрагивают, мерцают и трещат, как дрожат в июльской ночи крылья бабочки, порхающей под абажуром. Но сейчас конец марта, и из щелей, из трещин в рассохшейся деревянной раме окна задувает, тянет промозглыми ветрами, дыханием лесной чащи.
Закладывая за голову руки он скрещивает их, шевелит пальцами, тоскливо ждёт наступления часа, когда можно будет подняться, спрыснуть лицо прохладной водой, ощущая под веками очумелую гудящую тяжесть бессонных суток, как белый шум в погасшем стареньком телевизоре, заварить кофе, почувствовать других людей, пробуждающихся в доме и там, за стенами его, по всей Генриетте, от двора к двору, как по цепочке сигнальных огней. Сейчас он будто в колодце - на самом дне, отрезанный от всего живого, сущего и реального, единственный выживший. Финн жмурится, а когда открывает глаза, о видит над собой круглую пушистую морду Хюнкатт с встопорщенными усами, что прозрачными антеннами разлетаются по сторонам. Задержав дыхание, он смотрит в круглые фосфоресцирующие плошки, на дне которых мрак и густая тягучая пустота, передние лапы кошки тяжело, основательно упираются ему в грудь, он чувствует острые как лезвия ноготки, вспарывающие кожу беззлобно, без всякого умысла.
Он помнит её маленьким котёнком, едва помещавшимся на руке - свалявшаяся шерсть, шевелящаяся от блох, острая мордочка, хвост сокращённый на треть чьей-то прожорливой челюстью или зловредной рукой. Сейчас она пышная, пёстрая, круглая и самодовольная, как египетский божок и тяжёлая, как статуя Будды где-нибудь в тайской провинции. С каждой секундой округлое горячее тельце словно сильнее проминает рёбра, оставляя вмятину в трубчатых костях скелета, стискивает лёгкие. Финн пытается вскрикнуть, пытается согнать кошку прочь, но слышит только мышиный беспомощный писк, Хюнкатт с интересом склоняет голову на бок, в отсвете фар, пролетающих мимо по своим обыденным делам, глаза её вспыхивают задорной зеленью.
- М-х...
Он силится поднять руки, стряхнуть с себя животное, когти которого пропарывают ему кожу, цепляясь глубоко, жёстко, настойчиво, но замирает. Метаморфозы, происходящие с плотоядной и симпатичной мордой Хюнкатт, заставляют Финна почувствовать, как всё тело обтекает холодом: он видит над собой пятнистую морду Спотта, трясущуюся от старости и боли, чувствует удушливое дыхание старого пса, равномерное и чёткое, как удары стрелки о поверхность круглой тарелки циферблата, глянцевое и бесперебойное. Спотт наваливается на него всей тушей, тянется, скулит требовательно, охаживая хвостом живот, ноги хозяина, холодеющие от вынужденной неподвижности. Его ощеренная морда, знакомая и милая, даже в финальные дни агонии, вдруг темнеет, заостряется: провалы глаз делаются глубже, пока сами глаза не превращаются в ямы, наполненные червями и смрадной землёй, падающей Фирну прямо в рот, открытый в немом крике, когда пёс склоняется ближе, чтобы лизнуть его в губы.
Испарина покрывает всё его тело как в дни болезни, когда Финн вскакивает, садится на постели и дико озирается кругом. Сердце стучит учащённо, но это не признак надвигающегося ухудшения, который он может распознать без особого труда. Это - страх. Тёмная коробка секретов, запертых глубоко в подполе, забытых, задвинутых в самый отдалённый уголок сознания. Костлявая рука вжимается чуть левее солнечного сплетения, давит ладонью, стараясь остановить, умерить дикое тиканье не заведённого механизма. Исправен, исправен, он должен радоваться этому, но, впервые за долгое время, Финн ощущает только тошноту, волной подступающую к горлу, где ещё стоит затхлый кисловатый привкус гниения.
Солнце за окном карабкается по ветряной лестнице, цепляясь лучами в перекладины утра. Мутно, Финн обводит взглядом незнакомую комнату, которую никогда ещё не видел такой, с этого угла обзора. Харви ушёл, только скомканное покрывало да примятая подушка на диване говорят о том, что он вообще спал. Финн медленно и осторожно опускает босые стопы на пол, недолго сидит так, вбирая прохладную свежесть деревянных досок паркета застывшей кожей а потом тихо, легонько шлёпает в свою ванную, где приводит себя в порядок, - насколько может, пока из отражения запотевшего зеркала на него не посмотрит заспанный подросток, в чьих глазах не читается приговор недавно встреченной смерти.
Вещи, необходимые ему на занятиях, отправляются в сумку не глядя. Около семи он уже готов уйти - бежать -  в открытый мир, где тролли и ночные хищники не более, чем смешные картинки в книгах народных легенд. Причёсанный и вычищенный, как сияющая новая монета, Финн сходит вниз, попадая в шаги Сольве, прошедшей по лестнице несколькими минутами раньше, хотя он ничего не знает об этом. Окрика Харви он не слышал вовсе, входя на чужую кухню, посреди чужой жизни торопливо и нарочито бодро. Рюкзак он бросает в углу, мажет торопливым взглядом по напряжённой фигуре слепой, её застывшей в твёрдой ученической позе за абсурдно широким столом фигуре. Смотрит на неторопливо и чинно сглатывающую куски корма Хюнкатт, которая не сидела на его груди в середине ночи, на Харви, пахнущего табаком и тревогами, раскладывающего по тарелкам завтрак, не нужный никому из них.
- Доброе утро, - говорит он, и ощущает ложь под языком как слой землистой жирной сажи. - Доброе утро. Все хорошо спали?

+2

5

Хотелось побить посуду, а по осколочкам составить новое будущее, в котором Соль видит, а у Финна здоровое сердце и нет демона за душой. У Харви очень наивные мечты для его тридцати семи лет, но он запирает их глубоко внутри, не позволяя вырваться наружу, не разрешая себе утопать в испуге. Он до чёртиков зол – и ему донельзя страшно. Потому что эта ситуация – прямая потеря контроля над всем, а значит, он облажался. Допустил такое дерьмо в своей жизни, из которого не выбраться им всем – ни слепой ведьме, ни глупому мальчишке, который потерял в своей жизни всё и держится за жизнь как может. И как умеет.

Сначала на кухню выползает змеёй Сольве, привычно щурясь. Нет, не змея. Кутёнок. Привычная нежность – давно похороненная внутри – показывается, чтобы скрыться снова. Конечно же она ни в чём не виновата, она просто попала в ситуацию, из которой нет выхода, а он – столп, пусть и самонавязанный. Ему очень хотелось, чтобы Соль оставалась подальше от мирских проблем, но сейчас им нужны все силы, чтобы противостоять злу. И поэтому Харви не двигается, он суёт смятую сигарету в зубы, закуривает, смотрит исподлобья и вздрагивает, когда на кухне появляется Финн.

Хюннкатт кушает корм, и он хрустит на её мелких острых зубках, как кости мертвеца. Хрум, хрум, хрум. Хрясь. Харва передёргивает, он сжимает пальцами столешницу. Исступление и ненависть к собственной слабости захватывают его целиком. Косой свет, падающий из окна, подсвечивает волосы Сольве, и хочется, чтобы они все исчезли в этом моменте навсегда. Хрупкий покой вот-вот будет нарушен, и от этого ноет в груди, будто это у него сердца рассыпается. Может быть, не стоит говорить Соль? Нет, нет, нет.

«Посмотри на них. Ты собираешь разбитых, да, Харв? Твой убогий брат, твой сломленный друг, твоя бывшая слепая жена и этот мальчик с бомбой в груди – потрясающее собрание, чудесная коллекция».

«Господи, заткнись, дура хренова. Мне сейчас и без тебя сложно, не нагнетай».

«Разве я неправа? Разве Соль – не твоя беда? Разве не она привела в дом Финна, который притащил сюда демона? Разве это не её вина, Харви Дэвенпорт?»

«Я был слеп. Я не увидел, что с Финном что-то не так сразу. Во всём виновата старая сука Бриджит. Не любил эту сволочь при жизни, а после смерти – вдвойне. Набедакурила, тварь!»

«Не говори только этого Финну, мальчик расстроится. И Сольве – тоже».

«Ты только что пыталась обвинить их во всём, а теперь защищаешь? Ты непостоянна, как все женщины».

«Мне нравится твоя ненависть, она лечит любые печали».

«А что вылечит страх?»

«Желание отомстить».

Харви расцепляет пальцы, задумчиво тушит сигарету и подхватывает кружку с остывающим кофе, делает несколько мелких глотков, будто тянет время.

- Не до вежливости, мой дорогой Финн. Сольве, ты в курсе, какой хитрой была с… старушка Бриджит? – деланно спокойно спрашивает он, улыбка у него злая, ломанная. - Знаешь, как она решила продлить жизнь своему внуку?

Он не хочет быть злым, но он имеет право на злость. Право на то, чтобы топать ногами и орать, как бешеная сука. Но Харви не может себе этого позволить, поэтому только цедит слова, скалит зубы. Чтоб вы все провалились, идиоты!

- Она провела ритуал, который впустил в тело Финна демона. Демона, которого я встретил вчера. Демона, который… который оказался очень деловым. Он предложил мне сделку, Сольве, и я принял условия. И теперь все мы в огромной опасности, – теперь его голос стал тихим, но из него пропала угроза, осталась только усталость.  - Я говорю это, чтобы вы все были в курсе того, что происходит. И были готовы, что у нас могут возникнут проблемы. Финн, Сольве, ни в коем случае не говорите об этом ни Вилли, ни Аури, я не хочу впутывать их во всё это.

Напряжённость снимает – совсем немного – величаво зашедшая на кухню Рози. Она с лёгким презрением посмотрела на толстую задницу Хюннкатт и направилась к своей миске, куда Харв положил её любимый корм с креветками и кальмарами. Он склонился и почесал кошку за ухом, слушая воцарившуюся тишину. В воздухе плыли пылинки отлично видимые в солнечном свете. Хотелось или сдохнуть, или выпить чего покрепче, но Харв сегодня на сутки, ему нельзя снимать стресс. Не так.

+2

6

Сольве понимает, что Финн появился в комнате, еще до того, как ее мозг, жадный до любой доступной его расстроенной аналитической системе информации, успел поглотить и переработать миллионы поступивших извне сигналов: звук шагов, отдающийся мягким деревянным скрипом в ступенях лестницы; звук дыхания, чуть хриплого и затрудненного после тревожной ночи; звук, с которым его тело - по-прежнему нескладно длинные руки, худые, как у жеребенка, ноги - тревожит густой, спертый воздух в коридоре перед кухонной дверью. Все эти детали вещественны, отмечены отпечатками личности, характера, возраста, и потому, коль скоро она не располагает ничем, кроме слуха, обоняния и осязания, они очевидны так же, как очевидно для зрячих глаз все, что они могут объять. Но узнает Соль Финна не по шагам и не по голосу; в окутывающей ее пустоте он, как и Харви когда-то, был центром вселенной, ловко составленной Бриджит из миллионов несвязанных друг с другом атомов и нейронных цепочек, из его одиночества, его слабого сердца, его осторожного доверия. Подселенный однажды в ее сердце, как чахлый росток в неплодородную почву, он стал ее ответственностью, ее - и Бриджит - ношей еще тогда, когда она впервые услышала его голос и вспомнила слова деда о его далекой, несбывшейся любви. Мальчишка пахнет детством и источает солнце - слабое, занесенное тучами, как то, что катится теперь за окнами, ложась иссеченными, рваными лужицами серебристого света на сосредоточенное лицо Сольве - а потому для того, чтобы почувствовать его появление, ей не требуется ни слух, ни зрение, ни обоняние.
- Føll*, - окликает она Финна тихим, близким к шепоту голосом, хриплым и низким от странного, давящего на грудь напряжения. Воздух, остро пахнущий сигаретным дымом и пережаренными на сковороде яйцами, встает поперек горла, забивается в ноздри, ложится на язык кисловатым привкусом железа и крови - и еще страха, злости и сокрытых под маслянистой пленкой неизвестности воспоминаний о чем-то, чего Сольве не знает. Щедро сдобренная приличием картина встает в ее воображении, как призрак рекламных плакатов, рисующих отдающие пластиковой дешевизной пейзажи счастливой семьи, завтракающей на залитой светом кухне и смеющейся ножевыми ранениями красногубых улыбок. Эта картина - в преувеличенно бодрых шагах Финна за ее спиной; в том, как размашисто он бросил рюкзак куда-то в углу; в его напряженном, лживом голосе; в гулком молчании Харви; в их взглядах - тех, которых Соль не видит, но которые чувствует, осязает в воздухе, как растянутые до звона нити, дрожащие от каждого слова и каждого шага. Слепым лгать не легче, о, нет - не обманывайтесь; слепые знают вкус лжи, знают ее голос, ее прикосновения, если только слепота эта - не душевная.
- Сядь, пожалуйста, - говорит Соль так же тихо и твердо, как всегда, - Харви хочет поговорить с нами.
В движениях Финна за ее спиной есть что-то скованное: его шаги, деревянные и торопливые, раздаются совсем близко, хотя и недостаточно для того, чтобы она смогла протянуть руку и дотронуться до него, как всегда делала это раньше, отмечая начало нового дня. На тонких, сжатых в ершистую бледную полоску губах Сольве проступает слабый намек на улыбку. Он рос под ее пальцами все эти годы; его голос, сначала детский, затем юношеский, а теперь - почти мужественный, звучал рядом с ней, разменивая лета́ и чувства, как выражения человеческого лица, и она знала его лучше, чем собственный: так, словно мальчишка был с нею рядом не семь лет, а всю свою жизнь; так, словно он был ее ребенком не только в сухих канцелярских выкладках, отдавших Сольве опекунство над ним. Она многому научилась у Бриджит, впитав ее необычайный, стойкий нрав самой своей кожей, но то материнское чувство, та нежность к тихому, болезненному и осторожному подростку, которые за последние годы сплавили их в кровный союз, были ее собственными - первым взрослым чувством за всю ее жизнь. И потому же она могла бы - хотела бы разложить на составляющие каждый звук этого голоса, как замысловатую вязь гальдрастава, как неясное кружево рунического узора, для того лишь, чтобы очистить его от фальши, пока это еще возможно - пока он не стал голосом взрослого мужчины, умеющего лгать и знающего цену лжи.
Кухня погружена в тишину, как в льдистый холод талых вод: краем уха Соль слышит перемалываемые острыми зубками Хюннкатт кусочки корма, ее ненасытное пыхтение и чавканье; затяжки, которые Харви делает, а затем - шипение сигареты, затухающей под напором его пальцев; слышит, как он проглатывает кофе, и почти - как сосредоточенно обдумывает каждое слово. Отголоски того, что он еще не успел сказать, ложатся на грудь Сольве неподъемной тяжестью, холодной, как гранитная плита, и, как ни силится она набрать воздух в легкие, ничего не удается; в горле - только смешение запахов и ее собственных слов, таких же бесплотных, как и те, которые вертит на языке Харви. Он, впрочем, не был бы собой, если б не был резок и прямолинеен. Когда-то Соль ценила это в нем больше всего, что предлагали ей те немногие мужчины, с которыми она имела знакомство после того, как ослепла: больше сочувствия, больше неловкой тактичности, больше страха причинить ей боль. Должно быть, поэтому она захотела попробовать сделать его счастливым; поэтому вышла за него замуж. Но тогда с ней не было Финна, и не было той ответственности, которую Бриджит возложила на нее; тогда она имела право хотеть чьего-то счастья, кроме счастья врученного ей ребенка - ребенка, который почти стал ее собственным.
Вот почему в ответ на слова Харви брови Сольве, расслабившиеся было, вновь сходятся к переносице, натягивая кружевные рубцы шрамов над ослепленными глазами, как бледные сахарные мостики над мутной молочной белизной.
- Не говори так о Бриджит, - ровным голосом просит Соль тогда, когда Харви еще не перешел к главной части своей отповеди.
Она говорит это, несмотря на то, что знает: ее бывший муж - не из тех людей, которые наделены великой тактичностью. Начав, он не остановился бы, даже если б она повысила на него голос, чего не делала никогда и ни с кем. Ее резкий, гордый герр Маннелиг, он не смог бы сдержать тех слов, которые вызрели на его языке, как кровоточащие язвы, ни ради нее, ни ради Финна, ни ради Бриджит - «хитрой старушки», отравившей его жизнь из могилы. Но даже и памятью ее Соль не винит Харви: ни он и ни один другой мужчина - и даже сам Финн - не смог бы понять отчаянного упрямства женщины, готовой разрушить весь мир и проклясть всех людей и всех богов, если бы только это спасло жизнь ее ребенку. Умерев, Бриджит передала Сольве это яростное, всесокрушающее стремление вместе с ответственностью за своего внука, а потому, даже если б Харви отвернулся от нее, она не смогла бы отступить. Так же, как не смогла бы винить его.
- Стой, - говорит она через несколько секунд, привставая со стула и поворачиваясь всем телом туда, где стоял Харви. Лицо ее, обычно расслабленное и почти лишенное всякого выражения, приобретает неожиданную остроту, которая, должно быть, была свойственна ему, когда Сольве еще могла видеть. - Остановись, Харви, - всегда тихий и мягкий, ее голос теперь кажется громче, сильнее и жестче, несмотря на то, что дрожь, которая в нем скрыта, выдает сильное волнение, - Сделка, которую ты заключил. В чем ее смысл? Слова, формулировки, детали… хоть что-то. Мне нужно знать, слышишь?
Пальцы, испачканные в охре, сжимают столешницу до тех пор, пока не белеют, и очертания обтянутой тонкой золотистой кожицей кости не становятся угрожающими, как неожиданное знамение смерти. Соль слышит усталость в голосе Харви и не может сдержать безмерного, всепоглощающего чувства вины перед ним: за ту ношу, которая не предназначалась ему; за ту боль, которую она причиняла ему все эти годы; за то, что не сумела уйти, когда должна была. Уйти? Теперь, когда он заключил сделку с тем, что живет в Финне?.. Она должна была сделать это еще тогда, когда впервые поняла, с чем оставила ее Бриджит. И должна попросить у него прощение хотя бы теперь - не за то, что молчала, оберегая Финна, но за то, что он так и не стал для нее ответом, откровением земной жизни, ради которого стоило бы быть смелой.
- Я… - произносит Соль чуть погодя с тем же мягким спокойствием, с которым говорит всегда, - Мы поговорим обо всем чуть позже. Но сейчас… вы оба. Расскажите мне, что произошло прошлой ночью. Пожалуйста.

Føll - "жеребенок", норв.

+1


Вы здесь » Henrietta: altera pars » beyond life and death » I feel it in my bones.


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC