— Ну ты и скажешь! — воскликнула Джоук, засмеявшись и с трудом подавив в себе желание весело толкнуть Даса в бок. Удивительно, как она могла разговориться и вдруг стать самым обыкновенным подростком...читать далее


#3 «Estuans interius»
Alex Murray [до 28.06]

#4 «Tempus es iocundum»
[ЗАВЕРШЕН]
LC

ЛЮК КЛИРУОТЕР
предложения по дополнению матчасти и квестам; вопросы по ордену и гриммам; организационные вопросы и конкурсы;
// AG

АГАТА ГЕЛЛХОРН
графическое наполнение форума, коды; вопросы по медиумам и демонам; партнёрство и реклама; вопросы по квестам;
// RB

РЕЙНА БЛЕЙК
заполнение списков; конкурсы; выдача наград и подарков; вопросы по вампирам и грейворенам;
// AM

АМАРИС МЭЛФРЕЙ
общие вопросы по расам; добавление блоков в вакансии; графика, коды; вопросы по ведьмам и банши;
// GM

ГАБРИЭЛЬ МЭЛФРЕЙ
общие вопросы по расам; реклама; заполнение списков; проверка анкет; графическое оформление;
// RF

РЭЙВОН ФЭЙТ
общие вопросы по расам; массовик-затейник; заполнение списков; выдача наград и подарков;
Генриетта, Британская Колумбия, Канада
январь-март 2017.

Henrietta: altera pars

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Henrietta: altera pars » beyond life and death » imagine demons.


imagine demons.

Сообщений 1 страница 24 из 24

1

imagine dragons - a monster
http://s9.uploads.ru/RpzGN.gif
imagine demons.
Финн & Харви
28 марта 2017
Харви смотрит на Финна и видит тонкие ключицы, изящные кисти рук, бледную кожу и острый подбородок. Он видит его глаза - глубокие, затягивающие, опасные глаза. Харви не понимает, почему пространство вокруг дрожит, стоит ему только коснуться случайно. Слишком чуждо ему понятие человеческой близости - он так давно один, так неоправданно давно. Но за чистой душой Финна скрывается тот, кем пугают непослушных детей обезумевшие мамочки. И этот кто-то однажды откроет глаза. Привет.

Отредактировано Harvey Davenport (2018-06-03 23:13:07)

+2

2

Я не должен писать после заката. Ночные слова лживы и тревожны, однако именно ночью власть слов сильнее всего. По ночам Шехерезада плела свою тысячу и одну сказку, и каждая — дверь, в которую она ускользает снова и снова, а Смерть преследует ее по пятам, как голодный волк.

Харви знал как минимум пару сотен вещей, которые он не должен делать после заката, потому что каждой вещи – время. Время, чтобы сходить с ума, перебирая в памяти моменты, когда всё было проще, когда не было подобных проблем, с которыми приходилось сталкиваться каждый чёртов прожитый день.
Сигарета подходит к концу, и плечи расслабляются. Это просто очередной тяжёлый день, хорошо, что удалось выкроить себе свободный вечер, что бывает не так уж часто. Больница Генритты была местом особенным, учитывая контингент жителей города, и работы всегда было много.
А ещё была Соль, командующая в их доме, куда возвращаться всегда было немного страшно – кто знает, что сотворит ведьма в очередной раз?
А ещё был Финн, сторонящийся Дэвенпорта, словно он мог искусать. Нет, это прерогатива Ника, он в их небольшой компании грим-медведь.

«В твоём голосе звучит зависть».

«Не говори ерунды, - Харв ухмыляется, - Ник – мой друг, было бы нелепо ему завидовать. Да и мне не десять лет, чтобы кричать, что у того мальчика машинка круче».

Но Финн ведёт себя… будто Харви – чужой злой дядя, который пришёл, чтобы цапнуть за бочок, а потом утащить в норку и сожрать, не оставив ни хвостика, ни ушек.

«Странные у тебя ассоциации».

«Отстань, ради бога».

Финн смотрит. Украдкой. И Харви угадывает это только интуитивно, ощущая, как кожа легко горит под взглядами. Или, может, он воображает себе слишком много? Часами он думает над тем, что они теряют время, что у Финна всё меньше шансов, чтобы снова открыть глаза новым утром.
Но ни ускорить, ни как-то саботировать этот процесс Харви не может, не нарушая врачебную этику. И от этого было горько.

«Хах, прекрати заниматься самобичеванием, дорогой. Мальчишка умрёт, как умирают сотни, ничего с этим не поделаешь. Оплачешь его и пойдёшь дальше».

«Ты сегодня удивительно жестока», - думает Харви, легко поворачивая голову и улавливая скольжение рваной мантии по камням.
Он курит на заднем дворике, совсем крохотном, уважая и Соль, и Финна. На ветках, склонённых к земле, дрожат капли воды – недавно был дождь. На небе уже начали зажигаться первые звёзды, а воздух наполнился  десятком ароматов, и можно было действительно ощутить весну.

«Именно поэтому ты выскочил в домашней одежде, Харви?»

Он игнорирует скрипучий голос в голове, потому что Она всё равно ничего не решает. Уже давно он сам ответственен за то, что с ним происходит. С ним и Вилли. И теперь ещё Сольве и Финн.
Покончив с сигаретой, он ещё раз окидывает дворик взглядом, и возвращается обратно на кухню, где на столешнице оставил большую коробку с новым imac, который купил, поддавшись моде.

«Или ворчанию Тины, которая уже разве что не залезает тебе на стол в попытке обратить на себя внимание».

«Предлагаешь мне уволить её за излишнее внимание к собственной персоне?» - Харви усмехнулся, открывая банку с доктором пеппером и делая несколько глотков. От количества сладкого сразу ёкнула поджелудочная, но он напомнил себе – и своему организму, - что  стресс съест любой сахар до того, как тот успеет навредить его организму.

Весь их небольшой двухэтажный дом молчал – кажется, Соль уже спала, обнимая своего толстого кота. Где был Финн, Харви не знал, но ощущал присутствие мальчишки дома, значит, бродит где-то здесь.

«Ты чувствуешь его присутствие, но понятия не имеешь, что с ним происходит», - на этот раз в Её голосе слышна явная насмешка, но Дэвенпорт привычно отмахивается.
Мол, уйди, надоела, хватит.
«Ну хватит так хватит».

- Чёрт, почему к этой машине такая топорная инструкция? – со вздохом простонал Харви, изучая мануал своего нового яблочного друга. – Как двадцать лет назад всё было проще!

«Ну да, письма с голубями, пейджеры, все дела».
«Не ёрничай, ради бога. Достала».

Отредактировано Harvey Davenport (2018-06-04 00:23:54)

+3

3

Он знает этот дом с детства и может пройти его на кончиках пальцев не хуже Сольве: вверх и вниз по лестнице, в подвал и на чердак. Ему не нужно смотреть, чтобы понимать, где находится он сам или один из домочадцев, в любой момент времени. Это не только память и опыт, это знание, ворохом электрических искр рассыпающееся по телу - принадлежащее тому, кто зовёт себя Финн, лишь отчасти. Малой части.
Иногда оно начинает сводить с ума: гибридное проникновение двух материй, слишком чуждых друг другу, сопровождается естественным отторжением. Его тело и его разум противятся из последних сил, и это заканчивается непременно так: он приходит в себя на белом кафельном полу ванной, ощущая головокружение и дезориентацию - большая часть воспоминаний о том, что происходило после "провала" полностью стёрта или подёрнута серой выгоревшей плёнкой, во рту вкус рвоты и крови, тонкая струйка смешавшихся жидкостей прилипла к щеке. Если бы у Финна была аневризма, всё выглядело бы естественно, но опухоль, которая растёт внутри него, совершенно иного толка.
Не больно. Боли он больше не чувствует, и лишь по воспоминаниям может, достаточно достоверно, сымитировать приступ, если это требуется. Скоро он уже не сможет объяснить врачам в клинике, почему его кожа перестаёт быть похожа на прозрачную рисовую бумагу, сквозь которую без труда читается сине-зелёный узор вен и капилляров, оплетающих тело от висков до кончиков пальцев, - сеть, накинутая на него с рождения, держащая его в заложника. Почему его сердечный ритм стал таким ровным и лёгким, почему он больше не задыхается от ощущения, будто медведь сжимает сердце крепкой когтистой лапой прямо там, внутри. Скоро избегать внимательного взгляда Харви сделается невозможно.
Это его дом. Доктора Давенпорта. Финну приходится напоминать себе об этом - ошибиться слишком легко. Двухэтажное здание с мансардой, похожее на покосившийся грибок, не подходит тому, как он воспринимал этого человека с детства. Игрушечная коробочка, набитая светлыми воздушными комнатами, стильными и старыми вещами, вероятно, ни разу не бывшими в употреблении, потому что хозяину некогда их замечать, - выстланная мягким розовым эпителием жемчужная раковина для колючего морского ежа.
Сольве выглядит здесь на своём месте, пространство дома сплетается вокруг неё уютным клубком, как будто она - челнок, ведущий за собой нить по ткацкому станку. Дом живёт ею, меняется с нею, и уподобляется ей, пока Харви проходит по краешку этого мира: от двери и до двери, торопясь сбежать в работу, в себя, от себя?
Финн не задавался такими вопросами раньше. Они не занимали его в десять лет, когда Бриджит впервые привела его за руку туда, где Сольве и Харви жили вместе, как супруги, чтобы показать его той, кому предстояло заботиться о нём до последнего вздоха и тому, кому предстояло бороться за него в битве, проигранной задолго до рождения Финна. Грейворен Давенпорт. Только сейчас Финн начинал понимать, какого мужества это стоило его бабке в те дни, хотя она никогда не пользовалась своими знаниями во зло.
До тех пор как.
В четырнадцать, когда он начал пропадать в лавочке Сольве, уставленной вещами столь же причудливыми, как рисунки мороза на стекле в Сочельник, он не думал о Харви Давенпорте слишком много, потому что Харви никогда не было много в их жизнях, сплетшихся воедино в такой странной, неправильной тройственности, где лишь Бриджит была естественна в своей роли: старуха, слепая не-мать и не-жена, мальчишка, отчаянно отказывающийся признаться себе в том, что боится смерти.
Нельзя сказать, что Финн не думал о Харви совсем или что мысли его не возвращались к нему всё чаще, по мере того, как он взрослел. Харви был единственным мужчиной, чья жизнь касалась его, хотя бы так, неярко и вскользь, но неизменно. Искал ли он в нём отца? Финн не терял своих родителей по-настоящему, потому что никогда не знал, а как можно заменить то, о чём ни черта не знаешь?
Финну семнадцать, и он не умирает. Не в ближайшие десять месяцев. Он по-прежнему слишком занят собой, чтобы думать о том, что гложет окружающих его людей, и Харви, которому придётся самому разбираться со своими проблемами, не исключение. Наверное, спасительный симбиоз с демоном всё же сильнее, чем кризис середины жизни, или что там испытывают взрослые состоятельные мужчины, проходящие по жизни от двери своего дома, отданного во власть ведьмы - бывшей жены, и до двери своей спальни, в которой никогда не бывает никого, кроме него. Этого он никогда не узнает.
Он заглядывал в эту комнату - Финн или тот, внутри, или они оба. Спальня Харви как чёрная дыра, которая засасывает в себя всё, что создаётся в доме кропотливыми трудами Соль, и никак не может наполниться тем, что чуждо ей изначально.
Дом Давенпорта полон шорохов, теней и скрипов, как всякая постройка, в которой слишком долго жили люди. Должно быть, он старше Финна на несколько жизней, но это нестрашно. Финн боится не той темноты, что течёт под его голыми пятками вовне, он боится той, что собирается под рёбрами, опутывает внутренности, копится на языке и под веками, наполняет зрачки чернилами - белладонна, яд и желчь. Темноты, которая сушит ему глотку, мешая спать и прогоняя с постели в ночь, сырую и холодную.
Дом протоплен основательно, но Финн всё равно ёжится, поджимает пальцы на ногах, тихо спускаясь по лестнице вниз так, что не скрипит ни одна ступенька. Что-то заставляет его проявить особую чуткость (уши слепой зрячи). На нём пижама, из которой он почти вырос - растянутая резинка светло-зелёных в мелкую тонкую полоску брюк болтается на тощих бёдрах, куртка задирается почти до грудины, стоит поднять руку. Тёмные волосы Финна всклокочены как совиные перья, а глаза в темноте черны и круглы как у хищника. Тонко вырезанные крылья носа раздуваются, втягивая тающий аромат табака и смолы недавно выкуренной сигареты, морозного воздуха конца марта, бессонницы и беспокойства.
- Привет, - говорит он негромко и мягко, как всегда ощущая лёгкую неловкость оттого, что обращается к доктору Давенпорту так фамильярно, так по-семейному просто. - Не спится?
Очевидные вопросы на очевидные ответы. Не задерживаясь, он проходит к высокому холодильнику, стискивает в руке мятый картонный пакет с соком и, запрокинув голову, пьёт его так - ледяным, кусающим нёбо жгучей концентрированной цитрусовой кислотой, - не закрывая дверцу, прямо из горлышка, позволяя течь как вздумается: в рот, стегая по зубам и по губам, наискосок по щеке. Жажда не проходит, когда он выдавливает в себя последнюю каплю, ловит остатки на язык, проворно проводя им по контуру чуть припухшего рта, сонно жмурится на яркий свет. Кивает на коробку, скрывающую дорогую технику.
- Это новый? - спрашивает Финн опять невпопад, смущённо улыбается, кусая себя за краешек губы: очнись. - Я могу помочь, если хочешь. Разобраться с этим, - поясняет он зачем-то и пытается поймать взгляд Харви. - Не могу заснуть.

Отредактировано Finn Ivers (2018-06-04 02:29:55)

+3

4

Он судил так же безжалостно и бесстрастно, как Господь, он был незапятнан человеческой добротой.

Глаза у Финна светлые, наэлектризованные, обрамлённые густыми чёрными ресницами; глаза у Финна – дымчатое серебро, туман над водой, острые лезвия опасной бритвы. Глаза Финна могут убить, если не быть к этому взгляду готовым.
Харви не чувствует в себе уверенности – даже в этой мелочи. Финн разбивает всё вокруг, поднимает снежную бурю. Даже в конце марта, когда весенняя прохлада оседает на коже.
Финн значительно ниже Харва – сто девяносто два против ста семидесяти двух, ровно двадцать сантиметров. И двадцать лет – целая жизнь, прожитая через пень колоду. Харви ощущает себя безумцем, когда следит за тем, как задирается пижамная куртка, открывая вид на плоский живот, к которому хочется прикоснуться ладонямя.
Дэвенпорт чувствует себя больным ублюдком.

«То есть у тебя нет причин ощущать себя ублюдком, кроме как из-за влечения к воспитаннику и родственнику твоей бывшей жены?»

Харви повёл плечами, как-то весь распрямляясь, становясь выше и сильнее, игнорируя Её хриплое дыхание, которое шевелит короткие волоски на затылке.

«Господи, заткнись, дорогая», - мысленно стонет он. В голове Харви давно произошло разделение:  Она – не его мама, его мамы больше нет. Она – это плод его одиночества и страха. Всё больное родом из детства, и Харв не торопится от неё избавиться.

«Ты мог бы воплотить меня…»

«Нет, не мог бы», - отрезает он, и закрывается, ему больше не хочется слушать Её бред, от которого свербит где-то между лопаток.

- Привет, Финн, – наконец улыбается Харви, и ему кажется, что весь дом глубоко вздыхает вслед этим словам. - Я недавно пришёл домой только. А ты почему бродишь?

Это так показательно, так классически, так не похоже на Финна, но Харви смотрит, не в силах оторваться. На то, как движется кадык, на капли сока, текущие по бледной коже. И он ловит себя на мысли, что хотел бы сжать на ней пальцы, не сильно, не до полного удушения, только чтобы увидеть, насколько темна его кожа на фоне этой тонкой изящной шеи. Господи.

- Хей, Финн, постарайся не пить ледяной сок, это может быть вредно для тебя. Любое заболевание скажется на твоём сердце, – хрипло говорит он и ощущает себя неандертальцем, который разом забыл всю медицинскую терминологию.

Она смеётся так, что Харву кажется – услышит весь дом, проснётся даже Соль, всегда спящая очень крепко и сладко. Он ненароком чуть оборачивается, чтобы увидеть закрытое капюшоном лицо, а потом Она растворяется, прячется, бежит от него.
Сука.

- Да, это – новый. Ощущение, что я живу в каменном веке, – хмыкает Харви, наконец беря себя в руки.

То, что стоит их взглядам схлестнуться, и в груди Харви что-то обрывается, не имеет никакого значения. Он не был романтиком. Этот мальчишка рядом всю жизнь, медленно движется к смерти, и даже Дэвенпорт не может остановить этот ход, даже если обмотает его лей-линиями с  ног до головы.
Нет, конечно он этого не сделал бы. Грейворен должен беречь лей-линии, как матери берегут своих малышей. Но сама мысль превращает Харви в смесь из толченого стекла и кровавых ошмётков – он мог бы спасти, если бы не так много «нет», через которые переступить невозможно.

- О, отличная мысль. Только давай в кабинете? Сразу поставим его там и подключим, не на кухне же мне работать, – Харви старается держаться от Финна на расстоянии (нас раз-делили, рас-садили), будто они оба могут случайно вспыхнуть.

«Не будь ребёнком, Харви. Оставь это тем, кому это по возрасту. Финн Иверс – мальчишка, пусть и не простой, но он тот, с кем тебе рядом лучше не находиться».
«Много ты знаешь о том, кто такой Финн. Или я. Ты – плод моего воображения, моя попытка спастись».
«То-то всё это время ты слушаешь меня».

Харви подхватывает коробку с компьютером, которая кажется сейчас слишком тяжёлой, и уверенно идёт наверх, и ступеньки под его весом чуть скрипят, будто желая прогнуться.

- Поставишь мне заодно все эти новомодные приложения? Кажется, в коробке должны быть лаунчеры, но, можно, наверное, поискать и так, не знаю.

Почему-то он пропускает Финна в кабинет первым, словно боясь оставлять его позади себя. Неспокойно как-то. Муторно.

+2

5

Взгляд Харви прилипает к коже, как густой летний мёд, вызывает тот же аллергический зуд, жжение и тепло там, где задерживается. Пальцы Финна тянутся самопроизвольно, пальцы сжаты как тонкие крючья, на конце каждого - обломанный и острый ноготь со следами коричнево-чёрной, застывшей грязи под ним. Крючки впиваются в плечо, в ямочку над ключицей, и тянут, вспарывают, оставляя бледный алый след на безупречно-белом: тонкие полосы, вспухающие неприлично, как приоткрытый в выдохе рот. Зуд не становится меньше.
Кухня наполнена постоянным не умолкающим гулом: шумит негромко работающая техника, потрескивают спирали накаливания в лампах. Весь дом протяжно поёт под северным ветром, несущим перемену погоды, дрожит, вибрирует, словно спящий кот. Механические часы на стене напротив Финна издают ритмичный клацающий звук, стрелки показывают четверть третьего, - всего ничего до ведьминого часа, самого глубокого колодца ночи. Озарённая светом, оживлённая сотней шорохов, неслышимых в течении дня, комната похожа на глубоководный батискаф, помещённый на дно морское. Финн чувствует давление, готовое расплющить их при первом неверном движении, если герметика будет нарушена.
- Тяжёлый день в госпитале?
Как будто другие дни в единственной больнице Генриетты бывают. Иногда Харви не возвращается домой вовсе. Его комната, не запертая на ключ и доступная для посещений любого, кто захочет в ней побывать, остаётся пустой по несколько ночей подряд: покрывала на широкой кровати не смяты, бельё уходит в стирку совершенно чистым, чуть пахнущим пылью. Сольве и Хюнкатт продолжают жить так, будто ничего не происходит, и Финн не может избавиться от мысли, что их рутина не претерпит изменений и после того, как он сам будет вычеркнут из неё навсегда. Разве что Сольве придётся вставать немного раньше, ведь она всё делает так медленно.
Встречный вопрос он игнорирует, позволяет ему повиснуть в воздухе и разбиться об пол осыпавшимся стеклом. Он захлопывает дверцу холодильника со стуком, съеденным толстым слоем резины, выбрасывает пустую картонку в полупустое ведро, потирает оледеневшее плечо. Улыбается и смотрит в лицо доктора глазами, остывшими на несколько десятков градусов по Кельвину, медленно проводит изнанкой ладони по липким, пахнущим химическим цитрусом щекам, растирает их до красна, улыбается.
- О, док, я же всё равно сдохну. Какая разница?
Острое плечо Финна взлетает вверх под острым углом, неприязненно и резко. Он нахохлился: щерится, сверкает зубами, как будто хочет впиться ими в ударившую руку. Забота особенно непереносима, когда она бессмысленна. Последнее прибежище бессилия, сборник запретов и ограничений, которые не спасут его, просто сделают немного несчастней на немного более долгий срок.
Он не может заболеть сейчас, но не объяснять же такое Харви? Грейворену, с которым он не должен разговаривать, рискуя привлечь внимание к постояльцу, к этой шёлковой клубящейся тьме, что стоит между ним и болезнью, как Харви не может. Ни как врач, ни как хозяин лей-линий, который мог бы сделать хоть что-то ради Финна. Неправильная, злая мысль, которую приписать бы другому, но Финн понимает, откуда она пришла: из отчаяния, из чувства, что никому нет дела до него. Никогда не было, кроме Бриджит и, может быть, Сольве, под чьими руками успокаивается его ненадёжное сердце.
- Бриджит надавала бы мне по щам за то, что не взял стакан.
Выдыхает он примирительно спустя секунды, с побледневших от холода и чуть оранжевых от сока губ слетает короткий глухой смех, мешающийся со слезами: снег на могиле ещё не сошёл, но горе не ощущается так остро, как должно бы, смягчённое поволокой тьмы, отделяющей Финна от мира. И всё же, на длинных ресницах дрожит лёд, когда он смотрит на Харви вновь - потерянный.
Коробка в руках Харви - их маленький карасс, Финн следует за ним, чувствуя, что с каждым шагом прочь из яркой безопасной гавани кухни тонны невидимой воды обрушиваются на их плечи, погребают под собой. Он идёт неохотно, но всё же идёт, подталкиваемый упрямым импульсом изнутри. Взбирается по ступеням будто на гору, ступая след в след, смотрит на прямую спину высокого мужчины, прикрытую светлой чистой рубашкой. От ткани идёт едва уловимый запах здорового сильного тела, он долетает до Финна, когда Харви делает шаг, и ткань натягивается от его движения. Вдох и выдох происходят синхронно, рука Финна сжимается на перилах, голова чуть кружится, в глазах темнеет, но не от быстрого подъёма и он замирает у самого края лестничной площадки, удерживая себя на месте.
Он должен сказать: "Уже слишком поздно, мистер Дэвенпорт, завтра мне нужно вставать в школу". Губы Финна остаются плотно сжатыми, когда он проходит в кабинет первым, не оглядываясь через плечо. У Харви уютно. Ряды книжных полок создают иллюзию безопасности, но Финн не чувствует себя защищённым. Его движения выдают нервозность, отрывистые и резкие, избыточные: он трогает волосы, подтягивает сползшие ещё ниже брюки, переступает с носка на пятку и не остаётся на месте, двигаясь по кругу вдоль оббитых деревом стен, как будто движение может спасти от пули снайпера.
- Я не то, что компьютерный гений, - поясняет он торопливо. - У нас было мало техники дома. Ба её не любила.
Магия плохо ладит с прогрессом, это знают все. Финн не понимает, зачем оправдывается. Ему нравится копаться в компьютере, хотя он разбирается в нём не лучше, чем любой другой миллениал, выросший с пальцем на кнопках клавшей, с мозгом, подключённым прямо к сети. Неуклюжая старомодность Харви кажется забавной, милым пережитком, очаровательным чудачеством, которое может себе позволить такой респектабельный человек, безупречный во всём остальном.
- Давай посмотрим на него. Очуметь! Какой огромный.
Финн вдруг оказывается подле Харви, прижимаясь плечом к плечу, колено упирается в сидение стула, локти - в столешницу, на которой стоит полуразобранная коробка, среди картона и плёнки сверкающий новенький корпус, погасший мёртвый экран, гладкий как леденец. Финн тянется к нему поверх рук Харви и отталкивает его пальцы, смеясь.
- Не надо, не трогай это. Сначала уберём всё лишнее, потом подключим.
Это стоит отложить до завтра, но давление растёт, давление ловит его голову в клещи железного обруча, Финн продолжает слышать гул дома всё громче, свои слова - всё тише.
- Вас на работе заставляют модернизироваться? Пришло время переходить на новый уровень, да, Харви?
Голос его искажается, истончается, как сигнал, доходящий с другого берега сквозь рябь помех.

+2

6

Когда я воззвал к Нему в своей мерзости и страданиях, Он улыбнулся и ответил словами, кои явлены были Моисею из неопалимой купины: «Я есмь Сущий». Я есть тот, кто есть. В его взгляде нет сострадания, нет нежности.

Врачи привыкают к смерти – этого не избежать. Если врач не может свыкнуться с тем, что любой пациент может умереть, то ему лучше оставить медицину – это не его. Харви, однако, относился к этому проще, у него уже был опыт встречи с безвременностью, она не пугала его. И тем не менее слова Финна надолго оседают внутри него, копошатся личинками, словно и он уже давно на том свете, ходит по миру живой труп, улыбается гнилым ртом, а никто и не видит. Но он, Харви Дэвенпорт, сожрал дерьма за свои тридцать семь лет, жрал его столовой ложкой, чавкал и делал вид, что всё просто охренеть как хорошо. И он мог позволить себе ждать ухода, думать о нём, гадать, как оно будет. Но Финн…

«Он просто мальчишка, ты же знаешь. Он не сознаёт ещё ценности, не понимает рисков».

«Всё он понимает. Финн Иверс – особый…»

«Особый – кто?»

«Особый вид болезни».

В мысленном диалоге скользит раздражение и злость, которой он не даёт выйти наружу, хотя Финн, кажется, понимает, что он слегка перегнул палку. Слегка вышел за границы разумного. Слегка разозлил своего доброго доктора. Придурок.
Почему-то выходки Финна злили больше, чем глупости, которые совершал Вилли. Может, потому что Финн опережал Вилли на миллион световых лет? Может, потому что он привык жалеть своего младшего брата, привык его защищать, потому что больше некому?

«Бриджит здесь нет, а ты – есть», - мысленно отвечает он мальчишке, словно тот тоже плод его воображения, и злая улыбка снова змеится на губы.
По сути, Харви – не самый хороший человек. Годы борьбы за самого себя в доме отца, вынужденная изолированность от общества, невозможность открыться миру – всё это сделало из него монстра, который готов вцепиться в беззащитную плоть и вонзить туда зубы.
«Грейворен должен блюсти чистоту души».
«С чего бы? Я не служитель церкви».

С Финном что-то не так. Кроме его болезни, в нём словно что-то сломалось, и Харви буквально слышит, как хрустят осколки под шагами, и не знает, есть ли смысл бороться дальше.
А смысла не было, не было ни в чём.

«Мальчишка сгниёт в своей одинокой могиле», - хихикает Она, и Харви дёргает плечами, ощущая смрадное дыхание. Дура.
Харви с лёгкой улыбкой, не касающейся глаз, смотрит на мальчишку, и качает головой. В их доме всё будет иначе, потому что уж свой кабинет обезопасить от магии Соль он сможет, а большего и не нужно. Пожалуй, он слишком долго молчит, но Дэвенпорт не из тех, кто молотит языком без остановки. Это не для него.

- У нас тоже, как видишь, техники дома почти нет, не считая кухни. Телевизор нам не нужен – смотреть некому, – пожал плечами Харви, сдерживая смешок.
Соль не видела, а Харву было всё равно. Иногда он слушает радио, иногда – смотрит ютуб, он не совсем динозавр. Но времени мало, так охренительно мало!

- Ага, чтобы можно было работать с документами и архивами, разделяя их на экране, – бесхитростно заметил он, хотя слышал, как Она негромко хихикает снова.

«Он о компьютере?»
«Заткнись».

Пальцы Финна касаются кожи Харви, и Дэвенпорт вздрагивает, дыхание тихо срывает, и приходится мотнуть головой, сбросить с себя моментальное помутнение. Ему нужно кого-то найти.

И мысли стопорятся.
«Ты слышал?»
Хриплый голос, незнакомые интонации.
«Ты слышал?!»
А глаза – гладкое серебро, пустые, с чернильными точками зрачков.
«Ты слышал?!»
«Блять, да, я слышал!»

Харви слишком умеет держать себя в руках, но сердечный ритм, конечно, меняется. И Финн – Финн? – должен почувствовать это, должен услышать.
Он смотрит в ответ – серые против серых, - молчание затягивается. Харви не отступает, не дёргается, чтобы защититься или как-то показать своё волнение.

- Какого чёрта, Финн?  - негромко спрашивает он, касаясь ладони, которая недавно обожгла его прикосновением. - Точнее… кто ты?

Нужно быть идиотом, чтобы в мире, где существуют демоны, не понять, что это – не Иверс, который обходителен и вежлив до трясучки.
А Харви себя идиотом не считает.
«Может быть, зря?»

+2

7

Харви Дэвенпорт - рыцарь-преследователь. Есть те, кто позволяет драконам быть в их далёких горах, в их глубоких норах, есть те, кому непереносима сама мысль о том, что где-то на свете существуют непобеждённые монстры (пусть даже в их собственных головах). Харви из числа последних, или кажется таким Финну, который, в сущности, ни черта о нём не знает, кроме самого очевидного, лежащего на виду.
Гениальный врач, преданный своей работе, заботливый брат, порядочный бывший муж - всё это клейма на поверхности воды, иллюзия реальности, а там, в глубине, что? Мрак и холод, и щупальца чудовищ, и кто может сказать, что на самом деле. Что - настоящее. Харви Дэвенпорт - колодец, в который лучше не заглядывать, не искать там ни защиты, ни поддержки, ни потерянных родителей. Эй, ау, кто там, на дне?
В некоторых вещах так сложно отказать себе, особенно, если стоишь на краю бездны. Финн выглядит ершистым и колючим, - сплошные осколки льда, способные резать в кровь пальцы, если к ним прикоснуться. Финн выглядит самодостаточным и угрюмым, - не подходи ко мне, отвали, оставь меня в покое. Финн выглядит как большинство подростков в его возрасте и, как большинство, томится по любви, по ласке, по заботе, - может быть, больше прочих. Определённо, да.
Внимание Харви лестно ему, необходимо, пускай Финн никогда не старался заполучить его нарочно, не выпрашивал, не прибегал к фокусам и уловкам, будто комнатная собачонка, показывающая трюки за угощение. Он гордится этим, как будто есть, чем. Но даже Финн понимает, что сейчас происходит нечто такое, чему происходить нельзя, что-то в корне неправильное, неестественное. Семейный тим-билдинг в половине третьего ночи перед куском бессмысленного железа. Размашистая диагональ тёмного экрана, всё ещё закрытая защитной плёнкой, криво отражает их склонившиеся друг к другу головы, превращая лица в карикатуры, в насмешку.
Шум в ушах становится оглушительным, как рёв реактивного двигателя, а потом истончается до комариного писка, пронзительно въедающегося в мозг и - стихает. Финн медленно моргает, в наступившей тишине голос Харви звучит как удар молота, обрушиваясь на его затылок всей мощью. Он вздрагивает, инстинктивно отдёргивает руку, поспешно убирая её из-под чужой ладони, прижимает к груди, осторожно, как перебитое крыло.
- Что? - в голосе Финна слышится паника, и он смотрит на доктора Дэвенпорта, смотрит во все глаза, с выражением человека, оставшегося один на один с опасным сумасшедшим. - О чём вы говорите? Мне... я пожалуй, пойду. Сейчас действительно поздно, я утром себя от подушки не смогу отодрать. И вы... ты, Харви. Тебе надо отдохнуть. Конечно, это не моё дело, но... ладно, - он нервно смеётся и пятится прочь, сохраняя зрительный контакт: так поступают с бешеными собаками, Финн помнит. - Это не моё дело. Доброй ночи. Завтра, после уроков, я помогу тебе разобраться с компьютером, обязательно.
Инстинкт самосохранения толкает Финна в грудь - медленно и размеренно. Шаг, ещё шаг, руки расходятся в стороны, демонстрация чистоты намерений никогда не бывает лишней: смотри, я не держу нож, я не держу камень, я - безвреден. Это то, в чём он должен убедить Харви, Бриджит втолковала ему всё достаточно подробно, и Финн собирается следовать её советам, покрывая своего поселенца, своего соучастника, как можно дольше. Если Харви Дэвенпорт узнает о том, что происходит у него под носом, увидит монстра в доме, он будет преследовать его, пока не уничтожит, а, вместе с ним, Финна.
Финн хочет жить. Он медленно крадётся к спасительному выходу: вон из берлоги зверя, секунда за секундой украденного времени, пока язык его продолжает сплетать в слова бессмыслицу, дробя напряжение на порции, которые они могут выдержать.
- Поставлю тебе все прилож...
Тьма обрушивается на него, ревущая и стремительная, и растворяет в себе. Замерев на месте, где-то между Харви и дверью, Финн моргает, встряхивает головой и улыбается: это совершенно особенное выражение, в котором больше угрозы, чем юмора. Оттенок речи меняется неуловимо, становится вкрадчивым и гладким.
- А, знаешь что, Харви? К чёрту это. Ты правда думал, что я не замечу? Ты же пялился на меня, извращенец, - он ударяет словами хлёстко и ловко, как если бы слова были цепью, которую Финн без труда раскручивает в руках и безо всякого сожаления обрушивает на незащищённую живую плоть. - Сегодня на кухне, да и раньше... Я много раз чувствовал на себе твой взгляд. Представляешь, как это мерзко? Может, ты ещё дрочил на меня? Фу, гадость какая, - юное усталое лицо кажется, внезапно, весёлым и злорадным, сворачиваясь в гримасу показного отвращения, Финн становится похож на молодого сатира. - Так ты не знаешь, кто я? Не знаешь, кого лапаешь своими грязными руками, старый педрила? Может, мне позвать сюда Сольве, чтобы она объяснила тебе, кто перед тобой? Семнадцатилетний мальчишка, доктор Дэвенпорт. Подбери свои слюни, мудак. Ты позвал меня посреди ночи посмотреть свой компьютер, теперь это так называется, а? Это то, что ты будешь говорить полиции?
Смех Финна тихий, едва слышный, издевательский. Финн больше не бежит, он наступает: так же медленно и аккуратно, так же неотвратимо и последовательно, как пытался выскользнуть прочь всего минуту назад.

+2

8

…вовсе не я, а лишь невнятный плод чьего-то воображения, пробка от бутылки с джинном, утонченно-злым духом, что пронизывает мое существо и толкает в круговерть опасных приключений, на поиски бледного, испуганного призрака самого себя.

Собственные несдержанность и любопытство играют с Харви дурную шутку, хотя он никогда не был склонен к скоропалительным решениям, тщательно взвешивая на чаше весов варианты, выбирая то, что принесёт меньше потерь – и ему в большей степени. Но с Финном всё выходит немножко иначе, и некого в этом винить, кроме самого Дэвенпорта. Он идёт напролом, ломая ветви, он создаёт такой шум, что его слышно в окрестных лесах на много миль вперёд. Когда Финн начинает паниковать, когда его голос срывается, а в глазах плещется страх, тогда Харви понимает, что он прав – и впервые собственная правота его не радует.
Он в ужасе, если быть честным. Потому что Финн – мальчик чистый, правильный, настоящий. И именно такими питаются демоны, пожирая всё, что могут забрать.

«Не торопись с выводами».

«Я не тороплюсь, но всё говорит за себя».

Финн пятится, заговаривается, пытается не оправдаться, но сбежать. «Тебе надо отдохнуть», да? Нет, Харви уже слишком давно не отдыхал, и теперь он понимает, что отдых ему не светит в ближайшем будущем. Он осторожен, ведь, в конце концов, он ничего не может сделать с демоном.
Кроме одного – убийства его носителя. Но убить Финна? Он борется за его жизнь, а не пытается её забрать. Он врач, который идёт по сложнейшему пути – он изучает всё, он пытается вытащить любого, кого только может.

«И это не идёт тебе, дорогой».

Может, это началось из-за Вилли, милого малыша Вилли, который всегда был его главной заботой. Именно Вилли он видел, когда заходил к очередному больному.
Вилли мог быть на их месте.
Но теперь… теперь Финн – не Финн, и это неожиданно ранит его.

Иверс раскидывает руки – открытый, доступный, незащищённый; Харви выступил вперёд, складывая руки на груди и глядя неотрывно.
Куда ты бежишь, мальчик? Ты окружён.
Интересно, знает ли Сольве? Знает ли она, кого они пригрели в своём доме? Харви не может отделаться от мысли, что всё потеряно, когда красивое лицо юноши разрезает омерзительная улыбка – кончики губ тянутся, кажется, к ушам. По загривку Харви проходит дрожь, он крепче сжимает руки.
Это – не Финн.

От этого течёт энергия – липкая и тёмная, - и Харви ощущает, как она окутывает его. Переступает с ноги на ногу. Она молчит, поражённая.
Или её просто нет.

- Да, я смотрел на Финна, – негромко отвечает он, потому что скрывать своё влечение сейчас нет смысла. Это не Финн, увы. - И что? Я не тронул мальчика и пальцем.

Злость преображает лицо Финна, делая его старше, уродливее. Но Харви всё равно, он слушает и понимает, что это – заметно. Его влечение, которое он сам толком не принимал, заметно. И это – безумие. Финн не должен был об этом узнать, в идеале – после операции он должен уехать из Генриетты.
Куда угодно. Для молодых дороги открыты любые.

«Ты бы его не отпустил», - объявляется Её голос снова, и Харви выпрямляет плечи, хотя лицо его побледнело. Он выглядит немного испуганным, немного шокированным.
Если Соль знает об этом, он убьёт её.

- Заткнись,  - выходит удивительно спокойно. В городе его знают, но заявление о приставаниях от семнадцатилетнего мальчишки может ударить по его репутации. - Не стоит меня этим пугать, демон. Это так не работает.

Демон идёт на Харви, но тот стоит – ему бежать некуда, ведь позади стол. Да и куда бежать из собственного дома? Когда юноша оказывается слишком близко, Харви словно нарочно склоняется, чтобы их лица были на одном уровне, губы грейворена растягивает зеркальная усмешка.

- Что ещё ты мне скажешь интересного, демон? Попробуй ещё раз, я уверен, что ты справишься.

Он смотрел на Финна.
На его гибкое юное тело, на острые ключицы, на тугую задницу, на тонкую талию. Он смотрел, потому что Финн ему нравился. Чужая храбрость всегда привлекает, а если уж… если уж эта храбрость принадлежит человеку, глубоко симпатичному тебе, то что тут сделаешь?
Харви касается щеки юноши – демона! – и легко гладит его, скользит пальцами выше и убирает тёмную прядь волос Финну за ухо.
Он ждёт.

+2

9

Комната наполняется холодом и мраком: стекло батискафа треснуло и вода начинает сочиться внутрь, гигантские спруты подплывают всё ближе, заглядывают в окошко иллюминатора огромными белесыми глазами. Финн, кажется, не замечает перемены в атмосфере, но его светлая кожа покрывается рябью, становится похожа на шкуру ощипанной птицы, нездоровая синева гуще разливается по губам соком черники, цветом чернил.
Он прячет глаза под ресницы, будто задумывается, засыпает на ходу, движения делаются плавными, медленными, апатичными. Металл, звучащий в голосе Харви, его не останавливает, не ранит. На Финне - прочный панцирь равнодушия, непроницаемый, как гранит. Голова его склоняется набок, словно он прислушивается к чему-то, вслушивается в неровный ритм сердца врача, говорящий гораздо больше спокойных уверенных слов, и снова улыбка впивается в губы колючей проволокой, выворачивает их наизнанку.
- Ты невежлив, - замечает он с лёгким, едва уловимым шипением, похожим на шелест затухающих углей. - Ты боишься меня, Харви Дэвенпорт?
Имя слетает с постепенно чернеющих губ особенно сладострастно, упоённо, как экстатический стон. Назвать кого-то его настоящим именем - значит получить над ним власть, и Финн - то, что сейчас обитает в нём, - держит на руках краплёные карты. Он знает о Харви Дэвенпорте всё, что может иметь хоть какое-то значение: его имя, имена всей его семьи, его вид, род, его характер и привычки, и то, как он будет вести себя, оказавшись выбитым из равновесия. Он знает достаточно, чтобы выглядеть уверенно и безразлично, приподнимая с нарочитым пренебрежением густую прямую бровь мальчишки вверх, под прозрачной белой коже лица утолщаются и густеют ярко-синим венки и жилы, разлетаются в стороны тончайшие зелёные линии сосудов.
- О да, именно так это и работает, Харви, - повторяет он мягко, с почти нежной издёвкой, с почти призывной лаской. - Ваш людской закон всегда на стороне маленьких и слабых, - не-Финн тихо усмехается, жмурится, внезапно изворачивается, трётся ласковым котом о раскрытую ладонь, коснувшуюся мимоходом скулы, мажет ледяными неживыми губами по внутренней стороне запястья, там, где лихорадочно колотится, стараясь пробить себе путь прочь из тела, здоровое сильное сердце. - Или ты можешь вызвать тех, кто действует по своим законам. Люди из Ордена наверняка послушают тебя, но ты знаешь, чем это закончится? Мальчишка - доброволец, Харви. Ритуал убьёт его. Или тебе на это наплевать, а? Сядь, нам нужно поговорить.
Финн, - кукловод, двигающий покорную марионетку по собственному разумению, - отшатывается от Харви и обеими руками толкает его на сидение стула, без видимого усилия сдвигая с места мужчину на голову выше себя и вдвое крепче. Он остаётся стоять напротив, усмехаясь, но не складывая рук на груди, не демонстрируя ни позой, ни взглядом, того превосходства, которое даёт ему это положение - сверху. Взгляд налитых антрацитовой чернотой глаз нейтрален и бесстрастен, но что-то поблёскивает в их глубине, что можно было бы принять за надежду в других обстоятельствах.
- Я мог бы прятаться от тебя и дальше, Харви, - жизнерадостный тон царапает слух, звучит наигранно, насмешливо, неуместно. - Ты не особенно внимателен к тому, что находится прямо у тебя под носом, грейворен. Подумай, как это скажется на твоей репутации, когда станет известно, что я прожил под одной с тобой крышей больше месяца, а ты так и не раздуплился, Харви. Был слишком занят, щупая зад мальчишки глазами? - Финн снова смеётся своим-не своим смехом, встряхивает тёмными волосами, и они падают вокруг его лица, напоминающего сейчас тёмную посмертную маску эфиопского принца. - Ты его не трогал, конечно. Но, помнишь, что говориться в вашей Книге? Думать - значит делать. Ты виновен, Харви. В том, что вожделеешь то, на что не должен открывать рот. В том, что ты позволил мне занять этот сосуд и ничего не сделал, чтобы этому помешать. Всё ещё считаешь себя хозяином положения? Тшш. Я не собираюсь тебе угрожать, Харви. Я пришёл не для того, чтобы с тобой ссориться. В конце концов, что мешает нам поговорить как цивилизованным... людям? Я открыт для диалога, если ты будешь кааапельку вежливей. Поверь, мне есть что тебе предложить.
Тонкие пальцы Финна с не огрубевшими от времени и труда узлами в местах соединения хрупких костей, тянутся к Харви, в этом движении рассчитанная робость. Пальцы касаются края широкой мужской ладони, осторожно сжимают и тянут, влекут к себе, укладывают сопротивляющуюся руку на полоску холодной и гладкой кожи под задравшимся краем пижамной куртки, прижимают, стараясь расслабить, убедить, задержать.
- Поговори со мной, Харви. Разве тебе не интересно, зачем я показал себя сейчас?

+2

10

Мой джинн — пилюля хлорала, темная спутница моего сна, некогда ласковая, а ныне жестокая супруга. Однако мы слишком многое пережили вместе, мой джинн и я, чтобы сейчас расстаться.

Конечно, испугать демона – глупая попытка, но Харви, скорее, интересно, чем не по себе. Он не сталкивался с демонами прежде, и теперь, когда одна из этих тварей поселилась в теле Финна, Дэвенпорт изучает его с любопытством естествоиспытателя. Он выглядит марионеткой, сломанной куклой, словно демон собирает нити-нервы, плетёт из них клубок, чтобы приподнять Иверса над землёй. Тёмный ореол ресниц отбрасывает тень на бледные щёки, голова склоняется к плечу, и Харви задерживает дыхание.

Вдох, выдох. Тихо.
Дэвенпорт знает, что нужно делать, но решает дать им обоим шанс. В конце концов, Финн… он не может позволить мальчишке умереть.
«Вся правда в том, что ты ничего не можешь сделать, не так ли?»
В груди – битое стекло. Харви не ожидал, что будет так слеп, что  не заметит в своём доме подмену. Это не сказки братьев Гримм, где за стеной из тьмы мелькает свет.
Здесь только мрак.
«Не отступай».
«А я и не думал. Я не отпущу его. Не теперь».
«Время признаний?»
«Время познаний».
«Как прозаично».

- Нет, нужно нечто большее, чтобы меня испугать, – его голос ровный, и Харви почти не приходится напрягаться, чтобы сделать его таким. - Но попытка хорошая.

Демон знает Харви – в этом нет сомнений. В аду все черти знакомы друг с другом. И это тоже не пугает, потому что Дэвенпорту скрывать нечего – у него почти нет тайн. Никаких грязных мыслишек, кроме вожделения, а это не является преступлением. Желание – не преступление.
Лицо мальчишки меняется, будто костянеет, под кожей выступают тугие тёмные вены, и Харви не уверен, что там, внутри, кровь.
Там – ртуть. Финн отравлен, и Харви передёргивает. Самое жуткое, что ему не противно, он не хочет сбежать. Наоборот, в нём бушует страстное желание прикоснуться, узнать, каково это  - нарушать собственные запреты.

По коже прикосновение губ – жидким огнём, это почти больно. Харви рвано выдыхает, вожделение поднимается высокой волной, накрывает его с головой.

«Держи себя в руках!»
Истошный крик внутри себя приводит Харви в чувства. Он облизывает враз пересохшие губы. Гос-по-ди, изыди, чудовище.
Изыди из Харви Дэвенпорта.

- Я так и думал, – выдыхает он.

Почему Харви совсем не удивлён? Почему он догадывался, что что-то не чисто? Просто не хотел замечать, наметив путь, по которому шёл. Так проще, не придётся искать ответы на вопросы. Потому что ответы могут оказаться совсем не такими, какими мы желаем их услышать. Харви качает головой и, подталкиваемый удивительной силой, устраивается на стуле с удобством.
Это всё ещё его дом, это всё ещё его мир. И тут не место страху. Финна Иверса, даже наполненного потусторонней силой, он не боится.

«Ты так жалок, Харви. Не оправдывайся передо мной».

- Может быть, ты и прав.

Отпираться бессмысленно, потому что демон прав – он не заметил это существо под своей крышей, даже не захотел думать об этом. Соль… чёртова ведьма! Она знала. Она совершенно точно была в курсе.

- Воззови ко Мне - и Я отвечу тебе, покажу тебе великое и недоступное, чего ты не знаешь.

Библия… демон не называет её имени, и это кажется Харви забавным. Такая сила в одном слове. Это выглядит и смешно, и жалко.
Его тёплая ладонь касается прохладной кожи гладкого живота, и Харви мягко шевелит пальцами, однако не отнимает ладони.

- Ладно, давай поговорим, демон. Но я хочу, чтобы мы были в равных условиях. Это будет честно, не находишь? Я хочу знать твоё имя, и только после этого мы будем разговаривать с тобой дальше, – он вновь смотрит в лицо мальчишки-демона, тянет губы в усмешке. - Мне дорог Финн, но шантажировать меня им не стоит. Я врач, и я знаю, что люди смертны… порой – слишком внезапно. Говори, демон.

Харви бояться нечего – вся его жизнь уже давно выстроена. У него свой кодекс чести, но Дэвенпорта нельзя назвать честным и непредвзятым. Он умеет жертвовать, если другого выхода нет, и демон совершенно точно должен знать, если изучал его.

«Не торопись. Попробуй с ним договориться».
«Судя по всему, старая сука Бирджит уже заключила сделку. Предлагаешь заключить мне ещё одну? Чтобы у демона появился повод шантажировать меня?»
«Ты хочешь отказаться от Финна?»
«Я хочу  держать ситуацию в своих руках, а не идти на поводу у тьмы».

+2

11

Взгляды как замкнувшаяся цепь. Электричество рассыпается икрами, оседает на коже, опаляет. На одном конце - сердце, входящее в ровный ритм, обманутое и обманчивое, что на другом, под чернильной коркой льда, под живой маской изваяния, - неизвестно. Быть может, ничего, кроме пустоты арктической бездны, где нет и памяти о тепле, о солнечном свете, о сострадании.
Сейчас Финн почти не похож на самого себя: черты лица гротескно подчёркнуты, застывшие в своём нечеловеческом совершенстве, будто вырезанные из странного вида мрамора, из горной породы, невиданной никем и никогда ранее. Кожа - вывернутый наружу рубец, сплошная рана: от пурпурного до цвета сожжённого угля, травматический синяк. Тёмные вены проступают ниже, вдоль по шее, пронизывают грудину под воротом куртки, взбухают на кистях и на предплечьях, как налитые спелым соком ягоды, готовые лопнуть от малейшего нажатия.
Кажется, такая метаморфоза непременно должна причинять боль, но на отполированной маске не отражается ни единой эмоции, и только в чёрных глазах спокойный интерес, вызов, дразнящая насмешка. Где-то, глубоко внутри, тщательно похороненный проблеск человеческой отчаянной паники, который исчезает в одну секунду, накрытый тёмным облаком воли, цепко держащей узду. Финну нет места здесь в эту секунду, хотя то, что говорит с Харви, говорит его устами, его голосом, его словами, нарочным подражательством размывая границы с искусством опытного мошенника.
- И очищу их от всего нечестия их, которым они грешили предо Мною, и прощу все беззакония их, которыми они грешили предо Мною и отпали от Меня, - Финн сжимает запястье Харви мягким кольцом, не встречая сопротивления ведёт его рукой вверх по узкой мальчишеской груди, вверх к сердцу - источнику всех бед и оставляет там, на левой половине, над рёбрами слушать слабый, тихий, уверенный ритм. - Я тоже знаю Писание, - говорит он с холодной улыбкой, взмахивает ресницами, обрывая разом электрический поток. - Нет, я не вижу в этом ничего справедливого, смертный. Ваши имена - не более, чем клички. Вы носите их, чтобы различать друг друга в толпе. Моё имя даст тебе власть надо мной, какой я над тобой не имею. Это не равнозначный обмен, - указывает он, накрывая горячую ладонь своей, ледяной до ожога. - Но я дам тебе имя, которым ты можешь называть меня. Бартемиус. Это достаточно близко. Это равноценно.
Он скалится, без угрозы и без выражения превосходства: между ровных гладких зубов торопливо, как у собаки, мелькает чёрный пухлый язык. Он не потерял, но и не выиграл. Это привычная схема, так ведутся дела испокон веков, и у Барти большая фора. Харви Дэвенпорт никогда не встречал подобных ему, иначе Барти знал бы об этом - у него длинные уши. И пять козлиных копыт в придачу у той формы, которую он считает своей истинной. Быть может там, под чёрной маслянистой плёнкой, прикрывшей живые серые глаза, хранится отпечаток, искусный слепок этого образа, надёжно спрятанная окаменелость.
Голова Финна чутко поворачивается на едва уловимый звук, и в огромных зрачках действительно отражается нечто: толстая пушистая кошка лениво зевая сидит на пороге комнате в проёме двери, которая оставалась раскрытой всё это время. Хюнкатт жмурится, топорщит усы, на плоской морде выражение полнейшего безразличия. Дела других её не волнуют, но она ощущает смутное беспокойство оттого, что энергия, идущая от Финна сейчас, странным образом притягивает и соблазняет её. Плотное, покрытое густым мехом тельце слабо вибрирует от удовольствия, уши стоят торчком.
Из глотки Финна вырывается шипение, глухое, звериное, похожее на львиный рык, зелёные глаза кошки широко распахиваются, кончик хвоста начинает бешено колотиться об пол. Ещё несколько секунд Хюнкатт медлит, не желая уступать, показывать свой страх, затем поднимается на все четыре лапы и неторопливо уходит. Дом молчит. На электронном табло часов беззвучно загорается цифра "три".
- Я не собираюсь шантажировать тебя мальчишкой, Харви, - продолжает существо безмятежно, как будто паузы не было вовсе. - Я знаю, ты готовился к этому исходу, это не новость. Но... подумай, Харви. Подумай вот о чём. Я могу дать мальчишке тот шанс, которого не мог предложить ты. Таков был уговор со старухой. Она просила у меня год, всего год, Харви. Чтобы ты мог найти для этого тела новое сердце, если я не смогу исцелить его своими силами. Впрочем, с последним она маленько просчиталась, - демон хихикает, издаёт смешок, похожий на звук, какие слышатся в палатах умалишённых. - Зачем мне латать тело, из которого меня смогут прогнать через несколько месяцев? Я не буду тратить на это свои силы, а силы лей-линий... - чернота впивается в грейворена пристально, выжидающе и, впервые за всё время, неприкрытое вожделение набухает внутри неё. - Через год ты сможешь выгнать меня не навредив сосуду. Подумай, Харви, - повторяет демон вновь, монотонно, словно читает заклинание на забытом языке. - Если ты обратишься к Ордену сегодня, тебе всё равно придётся многое объяснять, не так ли? Зато ты потеряешь шанс - и мальчишку.

+2

12

Я говорю: поступайте по духу, и вы не будете исполнять вожделений плоти, ибо плоть желает противного духу, а дух — противного плоти: они друг другу противятся, так что вы не то делаете, что хотели бы.

Библия кажется Харви единственной книгой, которую прочитал отец, вечно находящийся в поисках самого себя. Тяжёлая кожаная книга с хрупкими и пожелтевшими от старости страницами, хранит в себе множество тайн, главная из которых – «как оправдать собственное бессилие и равнодушие». Отец старается справиться с этим хотя бы так. Нелепая попытка раскрутить жизнь, промотать неугодные фрагменты, чтобы начать день с чистого листа.
Харви вытащил из рабочего стола отца эту Книгу, потому что думал, что ему это тоже поможет – справиться с теми демонами (как иронично!) одолевали его душу годами.

Но там была ложь.

«Ты впервые столкнулся с тем, что Господь – самый большой лжец?»

Бог создал человек по своему подобию, но глядя на Финна, Харви сомневается в этом – сомневался и до вселения демона в это болезное тело. Заострённые черты лица, набухающие вены, разбухший и тёмный, как у мертвеца, язык. По чьему образу созданы эти твари?
Сердце гулко бьётся в ладонь из-под тонкой кожи, его ритм чёткий и надёжный, такой, которого у Финна никогда не было. И это… аргумент, пожалуй.
Харви вскидывает потемневший взгляд, чтобы заглянуть в знакомое лицо незнакомца, его губы хранят след усмешки, но пальцы крепче впиваются в по-мальчишески худую грудь.

- Демон говорит о равноценности? Это что-то новое, – выходит хрипло и совсем не так, как этого хотел грейворен. - Хорошо, Бартемиус, пусть пока что будет так. Но мы вернёмся к этому разговору позднее.

Обычно демонам не ставят условий, и это со стороны Харви опрометчиво. Как и тот нелепый случай с Книгой, от прикосновений к которой, казалось, до сих пор жжёт пальцы. Дело не в том, что это – символ веры, книга не может иметь такого значения, дело в том, что ты носишь в себе.
Харви носит в себе кучу сомнений, пару литров кофе, сендвич и, совсем редко, тоску. Для веры там места нет уже очень давно.

Дэвенпорт чуть отклоняется, чтобы увидеть толстого кота Сольве, и думает, что было бы забавно, если бы жирдяй превратился в кучку пепла под взглядом демона. Это было бы хорошим уроком для бывшей жены – не приводи в дом одержимых, чёрт возьми. Он с ней потолкует об этом, хотя заранее догадывается, что скажет ведьма.
Она не могла бросить его. Это его шанс.
А что они будут делать после того, как истечёт год? Об этом думал кто-нибудь, кроме него? Чёртовы бабы, чёртовы дети!
Вместе с кошачьими глазами, распахиваются и глаза Харви, когда он слышит это шипение. Передёргивает плечами. Жуть какая. Это самое мерзкое, что он слышал за последнее время.
И самое завораживающее, пожалуй, тоже. Если бы Ник узнал… Чёрт, вот уж кто не должен знать. Ни Ник, ни Вилли, ни отец (к чёрту старого мудака!).

- И что ты предлагаешь, Бартемиус? Предать свою суть? Я должен защищать лей-линии, а не подкармливать демонов. Не видишь в этом противоречий? – Харви качает головой. - Впрочем, я думаю, что мы сможем договориться. Каким образом ты хочешь использовать лей-линии? И насколько это может быть опасно.

Вряд ли демон скажет ему правду, но об этом Харви подумает позже, когда над ним не будет нависать демон, затягивая в глубину своих глаз, как в болото. В любом случае обращаться в «Орден» он не планировал, не сейчас – от них будет больше проблем, чем помощи.
И демон прав: Финн может умереть. Мальчишка… Харви не мог допустить этого не только как врач,  но и как сторона, заинтересованная в том, чтобы у Иверса было будущее. Старая дура Бриджит внесла свой вклад, оставалось только позже плюнуть на её могилу – в благодарность за всё хорошее.
Харви почти удалось справиться со всем – договориться о доноре поверх первых нуждающихся, оставалось подождать всего несколько недель.
Правда, Дэвенпорт не был уверен в том, что эти недели у Финна были. За последнее время его анализы были всё хуже, а сам он истончался, готовый рассыпаться в песок.

- Ты ведь знаешь, без уговоров знаешь, что я не пойду в «Орден», Барти. Ты должен это чувствовать во мне так, как я сам это ощущаю в себе. Так что… давай подготовим условия нашего сотрудничества, я не люблю пускать всё на самотёк, как старуха или Сольве.

+1

13

За окном кабинета - город, освещённый гирляндой искусственных огней. Истинная ночь, первозданная, давно изгнана людьми туда, где, под корнями вековых деревьев, всё ещё клубится мрак, свивается в цепкие узлы, в запутанные петли брошенных птичьих гнёзд, хватает неосторожных за лапы, за пятки, за сердце. Пробирается внутрь млечным густым туманом, одурманивает, вселяет страх, лишает разума.
Три часа пополуночи - время, когда чаще всего умирают во сне больные, старики и дети, когда останавливается дыхание, вдруг, обрываются нити, связывающие дух и плоть, словно их и не было вовсе. Время призраков и откровений, самый тёмный и холодный час, от которого не спасут ни каменные прочные стены, ни железо, ни электричество, ни все удобства и блага цивилизации, построенной на самом краю дремучего леса, из которого нет выхода.
Куда они возвращаются в своих снах, в повторяющихся кошмарах, порождаемых образами, отпечатанными глубоко внутри, на том уровне, который людьми даже не осознаётся: первоначальное знание об устройстве недружественной хищной Вселенной, населённой монстрами и тварями, вроде той, ледяные пальцы которой сжимают сейчас пальцы Харви Дэвенпорта, сплетают их со своими (не своими) в странной пародии интимного пожатия - как родственник, как возлюбленный. Не пускают, не дают оторваться и сбежать, даже если бы Харви был достаточно сообразителен, чтобы попытаться это сделать.
Но грейворен слушает, и туман ночи, сотканной из страхов и потерь, из зла и вожделения, из отчаяния и смерти, течёт ему в уши, проникает в сознание, как нечто, возникшее там само собой, непроизвольно, добровольно. Всегдашний обман, дающий силу тем, кто пресмыкается и таится до тех пор, пока смертные, сами, не вручат им власть над собой.
Лампы, проливающие на странную сцену рассеянный белый свет, трещат и меркнут, а потом вспыхивают опять. Свет рябит, а тени, отбрасываемые двумя человеческими фигурами, пляшут по стенам, прячутся среди других теней, причудливо изуродованных, сталкиваются, сливаются и растекаются между щелей.
- Ты диктуешь условия, - шепчет демон сине-чёрными улыбающимися губами смертного, и его собеседник может сам расставить во фразе акценты так, как посчитает нужным (приятным для себя). - Ты бы удивился, Харви Дэвенпорт, если бы знал, как часто люди пытаются навязать нам такие сделки, которые считают справедливыми, но совершенно невыгодные для нас. Вы, смертные, полагаете, что имеете право диктовать нам волю лишь потому, что предполагаете с нашей стороны заведомый обман. Скажи, ты, грейворен, почему ты считаешь меня обманщиком, даже не зная меня? Люди несправедливы.
Жалобные нотки, звучащие в голосе, делают его вновь почти естественным: голосом подростка, обиженного на мир, не желающий играть по его правилам. Маска-лицо складывается в расстроенную гримасу, и это выглядит странно, жутко, причудливо - будто черты раскалываются на сотни мелких деталей, передвигаются и собираются вновь в цельную картинку, как волшебный калейдоскоп.
- Ты сказал, не я, - в сощуренных мальчишеских глазах, от края до края, плещется пещерный пугающий мрак, игриво прячется под шёлком застывших от холода ресниц. - Я не просил тебя открыть мне путь к лей-линиям, Харви Дэвенпорт, помни об этом, - предупреждает Бартемиус, пальцы-когти, скрюченные и цепкие, скребут по жёсткой изнанке ладони, что впивается в грудь Финна, словно стараясь удержать его в этой реальности, зыбкой и текучей. - Но я не буду скрывать от тебя, что если ты решишься дать мне доступ к источнику энергии, я куда охотней займусь лечением мальчишки. Я не смогу обмануть тебя, ты знаешь. Сейчас у вас, людей, есть столько способов, чтобы контролировать то, что происходит с этим телом в точности. Подделать анализы не в моих силах, да и зачем мне это? Получив доступ к лей-линии, я смогу собрать достаточно сил для исцеления сосуда. Не понадобится операции, ничего. Но... я возьму и кое-что для себя, это будет справедливо.
Жажду и желание, звенящие в словах демона, нельзя пропустить. Лёгкая дрожь проходит по тонкому телу подростка, и трудно сказать, вызвана она чрезмерным напряжением из-за аппарации или вожделением к источнику силы, который испокон веков охраняют грейвороны от созданий, подобных Бартемиусу.
- Ты можешь сам следить за тем, как и сколько я беру, Харви, - продолжает он хрипло, и вдруг подаётся вперёд, выгибается, влекомый силой, не имеющей названия, сжимает большую мужскую руку в обеих ладонях, холодных и гладких на ощупь как мрамор. - Можешь делать это сам или с чужой помощью... Единственное, что мне нужно - покой и безопасность. Ты понимаешь, появление охотника Ордена, намеренное или случайное, не принесёт нам добра. Никому из нас. Дай мне защиту на эти месяцы, дай мне доступ к источнику силы, а взамен... я дам тебе то, чего ты желаешь. На твоих условиях.
Свет в комнате становится тусклым, рассеянным, сглаживает острые края и обтекает углы. Пальцы демона требовательно, но мягко тянут руку Харви выше, заставляя её лечь поверх беспокойно двигающегося кадыка на тонкой бледной мальчишеской шее, с тёмных губ срывается долгий шелестящий стон.
- Ты знаешь, я ведь могу дать это тело тебе, пока я владею им, - при скудном освещении сложно сказать, есть ли на лице Финна усмешка или это просто игра теней. - Никто не будет знать, даже мальчишка.

+1

14

...доброта и жестокость порой убивают одинаково легко.

Харви совсем не добрый человек, но, кажется, об этом он уже говорил. Он не помогал обездоленным, не переводил деньги для голодающих в Африке, редко общался с больными из ночлежек, куда ходили его подчинённые.
Харви брезглив донельзя – он ненавидит грязь, плесень, гниль; он осторожен с запахами, он безумно трясётся над чистотой, которую наводит на своей территории.
Харви делает всё то, что делает, вовсе не для какого-то мифического добра, вовсе нет. Он делает это потому, что это может пойти во благо семьи Дэвенпорт.
Он пристрастен, он меркантилен, он выучился у своего отца и старался не отступать от их семейного курса. Это позволено младшему брату, как всем вторым сыновьям – он может быть собой.

«Тебя это расстраивает?»
«Нисколько. Я не хочу, чтобы Вилли принимал решения, которые касаются семьи Дэвенпорт. Он не знает, но отец составил завещание, мне удалось уговорить Чарльза оставить Вилли хотя бы треть всех тех денег, что у него есть. Вилли сможет беспечно жить до конца жизни».
«Если не улетит на Венеру ко всем чертям».
«Не говори так».

Свет мигает, пропадает, потом вновь вспыхивает, но Харви игнорирует это проявление нечистой силы. Его сложно смутить, он научился ничего не бояться.
Было время, когда слепые глаза жены и её изуродованное шрамами лицо пугали Дэвенпорта, когда он забывал, как она выглядит.
Так из его памяти стирались демонические черты, а сквозь них проступало знакомое лицо Финна – юное, но с уже оформившимся и прилипшим выражением недоверия к людям.

- Ты не совсем верно видишь ситуацию. В человеческой природе выторговывать для себя наиболее удобные варианты развития событий. А я,  несмотря на всё, человек, Барти, и не лишён всех человеческих пороков. Почему я считаю тебя обманщиком? Может, потому что ты сидишь в теле умирающего мальчишки и диктуешь мне условия, при которых согласишься ему помочь? Не пытайся оправдаться, это звучит смешно.

Однако Харви хочется коснуться лица мальчишки, которое то и дело идёт рябью – то сбрасывая маску, наложенную сознанием  грейворена, то нанося её вновь.
В глазах не-Финна плещется тьма – густая и зыбкая, в ней легко можно утонуть, и у Харва перехватывает дыхание от мысли, как глубоко эта тьма может утащить его. Переломать. Костяное крошево. Идеально.

- Брось, именно это ты и делал, – губы Харви растягиваются в лёгкой, почти добродушной улыбке. - Но ты прав, это будет справедливо, хотя моя справедливость разительно отличается от твоей. Но это детали.

«Твой Бог тебе лгал, тогда ты сверг его. Что изменилось, Харви? Почему ты выбрал саморазрушение?»
«Инстинкт. Разрушать себя – в природе вещей».
«Поэтому ты не прогнал меня?»
«Подумай об этом».

- Я постараюсь обеспечить тебе защиту. Но если случится что-то… что-то, выходящее за рамки, я уничтожу тебя. Без обид, – Харви не ощущает тепла тела Финна, тело, принятое демоном, словно вымораживается изнутри. Дэвенпорт прикрывает глаза, глядя на мальчишку из-под тёмных густых ресниц, чуть слипшихся между собой.

Пальцы против воли сжимаются на тонкой шее, и Харви борется с желанием сжать плотнее, перекрыть ход кислороду. Он напоминает себе, что это – не Финн, и внутри немного холодеет.
Но нельзя исключать то, что возбуждение теплится в его теле, давно лишённом ласки. Но это всё равно совсем не то. Харви тянет Иверса на себя – Барти, Барти! – и выдыхает ему в губы, почти касаясь их своими.

- Меня не интересует жалкая пародия, Барти. Я люблю только оригинальные вещи – и оригинальных людей. Но попытка была засчитана, ты имел все шансы, будь я менее честным.

Харви совершенно лишён принятых людьми добродетелей. По сути своей, он – чудовище. И то, что он делает ради Финна, вовсе не ради самого мальчишки.
Дэвенпорт лелеет грязные мыслишки и желания, которые вполне возможно  получат своё воплощение в жизни. Если всё пойдёт так, как он задумал.
А всё пойдёт именно так.

- Никто, кроме меня, не должен узнать о тебе. И не занимай тело Финна слишком часто. И, Барти... не дай бог мальчишка узнает то, что узнал ты, - Харви сжимает пальцы сильнее, но так, чтобы не оставлять следы на тонкой коже. - Я могу быть не только благодарным, но и очень-очень злым. Мы поняли друг друга?

Отредактировано Harvey Davenport (2018-06-11 01:59:00)

+1

15

Для взрослого большого мужчины у Харви Дэвенпорта удивительно изящные руки. Белые и хрупкие, почти прозрачные, будто вырезанные из цельного куска воска. Сильные, нервные, вызывающие ощущение беспокойства даже в редкие минуты, когда они покоятся без дела поверх книги или чашечкой укрывают колено. Длинные ловкие пальцы пианиста, мошенника или хирурга, - Харви не является ничем из этого, но он умеет управляться со своими редкими руками, сжимая хватку на доверчиво подставленной тонкой шее так, что трубка трахеи почти - почти - лопается под жёсткими подушечками как пластиковая водопроводная труба.
Чернота исчезает под опущенными ресницами Финна, будто закрываются створки старого колодца, полного гнилой стоячей воды, в которой плавают, покачиваясь как лепестки кощунственного цветка, вздувшиеся от зловонных газов трупы, с беременными животами, готовыми расколоться от легчайшего прикосновения, выпуская густой чёрный гной и удушающий запах старой безобразной смерти. С приоткрытых тёмно-синих губ, прочерченных мраморным чернильным узором, слетает короткий сиплый смешок, ледяные пальцы, тонкие, как нарисованные мелкими карандашными штрихами на форзаце книги, скользят по красивым, чуть подрагивающим от напряжения, рукам Дэвенпорта, с трудом сохраняющего контроль.
Демон слушает. Демон тихонько урчит от удовольствия, издавая звуки, до странности схожие с теми, что производит меховое лоснящееся тельце Хюнкатт в моменты наслаждения, - когда её кормят или осторожно расчёсывают свалявшиеся за круглыми чуткими ушами колтуны. Связь кошек с нечистой силой известна давно, хоть и не до конца ясна, но у демона - хищный острый зрачок, разрезающий оплывшую ночным сумраком радужку надвое, будто вырезанный из самого сердца мрака полумесяц, когда он распахивает оба глаза одновременно и смотрит в лицо человека искательно, с лёгкой насмешкой, с едва уловимым беспокойством.
Существо, подобное Бартемиусу (имя из детской книжки пришлось так кстати), не знает, что такое страх, но, за свои бессчётные века, демон хорошо успел узнать на вкус поражение. Он получает своё - всегда. Он восстанавливает статус кво, так или иначе, и всё же, учитывая все возможные осложнения с самого начала можно избежать необходимости вырывать победу с потерями, восполнять которые всё сложнее в этом мире, лихорадочно оплетающем себя чудесами, создаваемыми совсем иначе, чем в старые времена, когда могущество Бартемиуса и его сородичей было неоспоримым, потрясающим воображение, грозным и пленительным.
- Ты можешь попытаться, - звук, издаваемый человеческими органами речи, сейчас напоминает мурлыканье большой кошки и шипение змеи, и козлиное блеяние - но остаётся при этом различимым и внятным. - Да, ты можешь попытаться стереть меня с лица земли, как это делали другие, до тебя. Быть может, тебе это даже удастся. Но никто из нас не захочет доводить до этого, верно? Учитывая всё...
Демон снова жмурится, коротко, скалит острые мальчишеские зубы в коротком злом оскале, с силой сдавливает кисть, всё ещё лежащую а шее. Пальцы впечатываются в тонкую кожу, оставляя следы, которые будут проявляться в течение последующих дней, как негатив под светом лампы, острые края коротких ногтей впиваются в слегка запрокинутый подбородок Финна, царапая его до крови, но кровь не течёт - лишком холодная и густая, чтобы проступить на поверхности твёрдого мраморного тела.
- Честь и благородство... такие хрупкие вещи, - шепчет демон и медленно облизывается так, что почти задевает языком Финна губы Харви, всё ещё слишком близкие, презрительно сжатые. - Не в моих интересах проявлять себя, рискуя привлечь внимание охотников, - замечает Бартемиус, улыбаясь сладко, как юная школьница на первом балу. - Но разве ты сам не хотел бы знать, что думает мальчишка, а, Харви? Я могу поделиться с тобой этой информацией. Я могу сделать так, что ты узнаешь всё из первых рук.
Тело под кончиками вмятых в пульсирующую плоть пальцев конвульсивно вздрагивает, по странно, страшно изменённому лицу Финну бежит рябь, будто по экрану старого телевизора. Свет ламп в комнате меркнет сильнее, а потом они вспыхивают, ослепительно-ярко и остаются гореть ровно, слепя серые, осоловевшие и полные непонимания глаза под длинными чёрными ресницами. Финн с шумом втягивает воздух, ртом и носом, испуганно сжимает кольцо пальцев поверх костистого запястья своего мистера Дэвенпорта. Вздрагивает и напрягается, объятый непонятным, суеверным страхом, в считанных сантиметрах от лица старого знакомого, искажённого непонятным чувством.
- Х-харви, - хрипит он, стараясь отодрать от себя цепкую, как стальные зубцы медвежьего капкана, кисть, но только делает хуже. - Харви... что происходит?

+2

16

Харви чувствует себя извращенцем – больным ублюдком и педофилом в одном флаконе, - когда его тело так отчётливо реагирует на Финна. Сначала внутри пылал мягкий неяркий огонь, но со временем он всколыхнулся волной, обжигая его изнутри, оставляя на память о себе следы – ожоги.
Он не хочет получить тело, овладев им, пока Барти здесь, ему важно, чтобы Финн понимал, с кем он, признавал его власть над собой.
Только это сможет удовлетворить Харва полностью, а не эти обманчиво-сладкие речи существа по природе своей лживого. Хотя и обаятельного, нужно сказать, здесь Дэвенпорт не собирался врать – даже самому себе.

«Хоть в чём-то ты искренен с самим собой, дорогуша».

Существо ласково урчит, как довольный кот, которому чешут подбородок, и добрый доктор тянет губы в улыбке, ощущая нечто вроде гордости. Выражение удовольствия на лице его Финна вновь посылает волну возбуждения, и Харви тихо выдыхает.

- Не вижу смысла топтаться вокруг да около, как боевые петухи. Мы друг друга услышали, правда, Барти? – голос Харви опасно низкий, и даже он понимает, что заигрывается.
Сейчас это ни к чему – перед ним тот, с кем можно договориться, но кому нельзя доверять. И желание, к кому бы оно ни было, абсолютно лишнее.
Демон давит на его пальцы, оставляя следы на коже Финна, и Харви рычит от злости. Объяснить мальчишке, почему он в синяках, будет не так просто. Хотя, Харви предпочитал быть с Финном честным – это в первую очередь удобнее для него.
Таиться и изображать, что он ни черта не знает, Харви не собирался. Это, как правило, влечёт за собой ещё более жуткие последствия.
- Ах ты сучонок…

«Ты слишком поздно спохватился, Харви. Демонам нельзя доверять, их нельзя подпускать к себе так близко. Теперь тебе остаётся только не оттолкнуть Иверса…»
«Ты будешь учить меня, как обращаться с людьми? Ты, выдуманное существо?»
«Если бы ты не ценил моё мнение, ты бы давно избавился от меня».
«Если бы не ты, я бы стал убивать направо и налево, я ценю твоё здравомыслие».

Всё приходит в норму – и Финн тоже, открывая совершенно осоловевшие глаза. Но это глаза, к которым Дэвенпорт привык. Пальцы сжимаются крепче, и Харв подтаскивает мальчишку ближе к себе, рассматривает его, ощущает дыхание на коже. Да, это настоящий Финн, и он жутко испуган.

- А случилось то, что я познакомился с твоим подселенцем, мой дорогой Финн, – сладко проговорил он, и почти бесцветные сейчас глаза блеснули яростью. -  И тебе придётся кое-что мне объяснить. Я не сержусь, но… чёрт возьми, Иверс, я очень зол. Не потому, что ты – сосуд для демона, хотя не без этого, но и потому, что ты ничего не сказал мне. Ни Соль, ни ты. А вы оба – в моём доме, чёрт бы вас побрал!

Харви поднялся и с силой оттолкнул мальчишку на диван, стараясь не сорваться и не причинить ему вреда. Уязвлённая гордость и просто ярость от того, что он в положении, в котором он не властен над ситуацией, заставляло Харви пылать. Это же надо быть такими кретинами, чтобы поселить в дом грейворена мальчишку, который одержим демоном. Если кто-то узнает об этом, у них у всех будут неприятности.

- Это всё Бриджит? Это она, она…тупая старая сука! - …сделала? Год, он сказал, что всего год. Финн, ты понимаешь, что это просто подмена, шило на мыло? Вместо рестриктивной кардиомиопатии у тебя внутри демон, который разрушит твой мозг. Хотя… судя по всему, там и разрушать было нечего.

Пожалуй, этот дом ещё ни разу не видел, чтобы Харви Дэвенпорт настолько сильно злился. Он пошарил по карманам, нашёл смятую пачку, вытащил сигарету и прикурил, забывая о своём нежелании, чтобы Финн и Соль дышали табачным дымом.
Финну теперь всё равно.

- Расскажи мне, как ты чувствуешь себя на самом деле, Финн. Это важно. Я должен знать.

Теперь можно было не торопиться с заменой сердца, наверное. И об этом ему тоже могли сказать – Харви пришлось связаться с «чёрной» трансплантологией, нарушив всевозможные правила. А если бы его, чёрт возьми, поймали с поличным?
Об этом он поговорит уже с Соль, с Финна требовать ответственности смысла нет, а вот бывшая жена была бабой взрослой.
И безответственной. Дура, блять.
Харви, конечно, в большей степени злился на себя. Соль поступала так, как поступала всегда, и Дэвенпорт знал, на что шёл, когда связывал с ней жизнь – даже вне брака.

+1

17

Потеряться просто - Финн делал это сотни раз, тело его оставалось на месте, неподвижное, тяжёлое, бессмысленное. Никто не предупреждает о том, как легко можно заблудиться, не покидая знакомой комнаты, исчезнуть в путанном лабиринте грёз, призрачных видений и снов, в хитросплетении мыслей. Погружение на дно гулкого колодца иллюзий не требует физического импульса, рокового броска, напряжения мышц, сведенных судорогой усталости, когда голова клонится к плечу, а веки смежаются, пока между ними сыплется мягкий песок Оле-Лукойе.
Пробуждение - всего лишь осознание собственного положения, так девочка с корзинкой, полной румяных пирожков, бредёт знакомой тропой через лес, погружаясь в его звенящую черноту всё дальше, глубже, пока кусты вокруг не начинают щериться частоколом волчьих зубов, а привычные приметы (зарубка на сосне, примятый ракитник, вычищенная дровосеками проплешина в сердцевине чащи) не превращаются в туман и пыль. Первое мгновение страха впивается в глотку грубой удавкой. Финн бьётся - затягивает её всё плотнее, и это возвращает его к реальности.
Он замирает, глядя широко распахнутыми помутневшими глазами, того странного, зеленовато-серого цвета, какой бывает у полудрагоценных камней на ярмарочном развале, где перстни, по доллару за штуку, свалены в одну кучу с редкими серебряными брошами, которым нет цены, которые тонкие бледные пальцы давно умерших красавиц прикалывали к тонким бледным тканям поверх истлевших в могиле грудей. Взгляд Харви - прямой и резкий, как пощёчина - выдёргивает его на поверхность прозрачной ледяной воды быстрее, чем он успевает до конца сориентироваться в где и когда.
Страх, древний непреложный инстинкт, заставляет Финна крепче сжать пальцы поверх чужой руки, продолжающей душить его, быть может, не вполне осознанно или намеренно: мозг пока не включился настолько, чтобы давать оценку происходящему, не основанную на базовых и примитивных "нет, нет, помогите"!
Финн всегда был мечтателем. Большая часть его жизни проходила словно бы в оцепенении, в зачарованном полусне. В неё редко вторгались по собственному желанию посторонние. По сути, никто не делал этого, кроме бабушки и слепой женщины, а этих двоих не интересовали те части его сущности, какие Финн желал сохранить для себя. Ощущение, что он пришёл в себя после долгого обморока, было знакомо ему с давних пор - он часто терялся, сидя на пассажирском сидении старенького пикапа, пока Бриджит разъезжала по городку от универсального магазина к магазину подержанной одежды, складывая покупки на неделю, на месяц, во вместительный прицеп. Часто забывал, где находится, оставаясь слишком долго один в пустоте лавки, принадлежащей Сольве Хальворсен, чьё присутствие рядом всегда было трудно ощутить также отчётливо, как присутствие иного существа из плоти и крови (и это укрепляло Финна в мысли, что его опекунша отнюдь не является таковым).
Большую часть своей жизни Финн искал. Смысла, надежду, родителей, дом. Всё это было, и словно бы не было у него: зыбкая рябь по водам озера Лост. Сейчас ему приходилось искать дорогу к самому себе по спрятанным от посторонних тропам, помеченным хлебными крошками, - не самым лучшим, но единственным доступным ему способом.
- Харви!
Освобождённая наконец глотка саднит и чешется, будто раздираемая прорастающими изнутри колючками шиповника. Финн хрипит, остервенело скребёт размякшую зудящую кожу под подбородком, на котором по утру едва пробивается куцая и тонкая нелепая щетина, заставляющая его стыдиться собственного тела (ему не суждено дождаться того времени, когда всё выправится и придёт в норму, так он привык считать). Теряя равновесие, он падает на диван неловко, боком, ударяется бедром о мягкие подушки и прикрывается изломанным зигзагом левой руки, как бы от слепящего света - или от удара.
- Сольве... не знала, - говорит он тихо, лёгкие под клеткой рёбер раздуваются так, что это причиняет боль, а сердце колотится (ровно, ровно). - Пожалуйста, не надо кричать.
Почти умоляет он, усаживаясь так, чтобы пятки касались пола, а спина была прямой, не скрюченной жалким знаком вопроса: за что? Где я? Горло горит и чешется, и угрожающий вид Харви Дэвенпорта, выведенного из себя, заставляет Финна ощутить острый укол страха. Он не мог представить себе этого спокойного, рассудительного человека таким взбешённым. Самое худшее: он понятия не имеет, что произошло здесь, пока его не было. Ясное дело, что ничего хорошего.
Финн кашляет так, что на глаза выступают слёзы. Он часто моргает, ощущая странный дискомфорт от яркого света ламп, бьющих в лицо. Он чувствует себя ночным насекомым, которому хочется заползти под трухлявую холодную деревяшку, спрятаться там, во влажной благодатной тени. Тело всё ещё холоднее, чем обычно, и это тоже причиняет боль: так чувствуешь себя, когда обмороженные ноги начинают оттаивать, оживать от тепла комнаты.
- Год - это максимальный срок, прежде чем он начнёт разрушать моё тело, - с кривой усмешкой, в которой нет ни снисхождения, ни упрёка, ни жалости, произносит Финн. - Большинство моих предков погибло до того, как им исполнилось семнадцать. Бриджит не хотела рисковать, - Финнс смотрит устало, синеватую тонкую кожу под глазами щиплет от соли, кусает пиками слипшихся в пучки ресниц, - как грим печального арлекина. - Я чувствую себя паршиво, док, - он выдыхает устало, обречённо, плечи его падают (вес корзинки за спиной становится всё более ощутимым с каждым шагом по незнакомому лесу). - Но я чувствую себя здоровым. Это... это здорово, Харви, - признаётся Финн едва слышно. - Никакой боли. Я просыпаюсь утром, и я могу свободно дышать. Без лекарств. Я не помню, когда такое было со мной в последний раз. Я верю, что могу дождаться своей очереди, понимаешь?
Подушки под ним слишком мягкие, слишком скользкие, Финн ёрзает на них, пытаясь найти позу поудобнее, кашляет украдкой и растирает пальцами следы на собственной шее - невидимый. В его опухших глазах скользят тени, как яркие рыбки, гуляющие по дну тихой заводи: исчезают и скрываются опять. Финн следит за Харви, насторожённым оленёнком, готовым в любую секунду сорваться с места. Он следит за ним не отрываясь, будто ожидая окончательного приговора.

+1

18

Никакой сладости в страданиях нет, что бы там люди ни думали. В конце концов, страдания пожирают все.

Вилли был фантазёром, существом не от мира сего; Вилли верил в людей – или просто не думал о том, что они могут быть коварны? – и Вилли любил мир таким, какой он есть.
Харви вырос циником и мудаком, потому что хоть кто-то из них должен быть таким, чтобы выжить. Его никогда не окружали красивые люди или красивые чувства, по сути, Харви рос среди материальных ценностей, лишённых души. И постепенно лишился души сам. Вырезал её тупыми ножницами из себя, как вырезают девочки из бумаги куколок, чтобы их потом одевать, воркуя о чём-то своём, детском и пока ещё глупом.
Дэвенпорт попытался создать в своей жизни что-то крепкое, чтобы пронести через года, но без любви и тепла построить не удалось даже крепкую дружбу – Соль ему всё ещё не доверяет.
Просто Харви её не отпускает от себя. Пустой дом наполняется звуками, а звуки эти стучатся сердечным ритмом в грудной клетке.
Учащённо.

«Ты вспоминаешь наше прошлое, Харви? Когда малыш Вилли сосал палец в своей кроватке и глазел по сторонам, а ты оставался один?»
«Со мной всегда была ты. Я не был один».
«А ты не думал, что, может быть, это ещё хуже?»
«Сейчас – само собой. А в детстве мне нужна была надежда».
«Надежда – самообман…»
«Но это всё, что у нас есть».

- Харви! – сорвано кричит мальчишка, а Харв медленно моргает.
«Да, это моё имя».
- Я не верю, что Сольве не знала. Но ты прав – кричать в любом случае не стоит, я не хочу сейчас разговаривать с этой ведьмой. Ни о тебе, ни вообще.
Больше всего ему хочется свернуть кому-нибудь шею. Уничтожить, переломать, не оставить ни мокрого, ни сухого места.
Даже воспоминаний.
Харви кажется, что он слышит, как дико бьётся сердце Финна, словно вот-вот выпрыгнет ему на руки. Харв знает, что сожмёт его в горсти, ощущая, как по руке течёт кровь.
Ему на мгновение привиделось тело Иверса с аккуратной дырой в груди, и Харв повёл плечами. Его начало мутить. Поэтому Дэвенпорт ненавидит людей и старается вычеркивать их из своей жизни. Все лгут.

«Ты заделался в доктора Хауса?»
«Мне осталось сломать ногу без возможности заживления, чтобы честнее было».
«Неуместная шутка, нет?»

Финн кашляет, и Харв думает, что тот сейчас украсит пол в его кабинете кровью. Это мерзко, но почему-то заводит, хотя Харви и без того доведён до того состояния ярости, когда хочется убивать без разбору.

- Ты дождался бы её и так, Финн. Потому что я делаю всё для этого. Даже больше, чем просто всё, – голос Харви неожиданно стал мягче, в нём появились ласковые нотки, так нехарактерные для этого жёсткого человека. Он подошёл к дивану и склонился, опираясь рукой на спинку дивана, приближаясь к Финну слишком близко, нарушая границы для них обоих. - У нас сейчас всё равно нет дороги назад. Ты подписал приговор нам обоим, Финн. Не ты, так твоя бабка, да, но решать проблемы придётся нам всем вместе. Я должен поговорить с Сольве, Финн.

Свободной рукой он фиксирует лицо мальчишки, заглядывая в смурные глаза, стараясь отстраниться от него, не испытывать этого болезненного влечения.

- Но это не самые приятные новости, Финн, которые ты мог мне принести. Я достал тебе сердце – почти, оставалось всего ничего. Но сейчас нам нужно понять, как общаться с твоим подселенцем… как ты чувствуешь его? Вы говорили? Ты… тебе страшно быть с ним в одном теле?

Не стоит лезть с этими вопросами, ворошить осиное гнездо. Но теперь нужно быть во много раз аккуратнее. Что если демон решит появиться, когда Иверс работает в магазине? Что ещё может сотворить Барти? И главное – как часто он будет пытаться добраться до Харви… и как долго Харви сможет сдерживать себя?

- Давай вернёмся на кухню. Мне нужно выпить кофе и покурить, потому что... эти новости несколько неожиданны. Мне не привыкать, конечно, ведь мой брат - Вилли, но... Пойдём. Я сделаю тебе чай, - неохотно отстраняется он, ощущая себя безнадёжно старым и усталым.

Отредактировано Harvey Davenport (2018-06-15 23:14:37)

+1

19

Финн Иверс не верит никому - у него нет для этого причин. Безусловная вера, не ищущая подтверждений, свойственна только младенцам, блаженным и отчаявшимся. Финн перестал быть ребёнком в тот день, когда узнал, что такое смерть - сейчас он уже не вспомнит, когда это было, но едва ли ему исполнилось больше пяти лет: смерть всегда была тенью, простёртой над гнездом, из которого он так и не выпал. Блаженство - не то, на что он может рассчитывать в этой жизни, но и до полного отчаяния он не успел дойти, защищённый юношеской, назло всему неистребимой верой в полную неуязвимость собственного неприкосновенного "я". Чтобы представить небытие нужна фантазия, обременённая грузом страданий, и, хотя Финну кажется, что он перенёс их достаточно, чаша его не испита до дна. Он всё ещё в начале пути, хотя и сам не ведает об этом - по счастью.
Харви тоже не верит его словам, и это кажется обидным, хотя почему он должен? Но от жестоких расчётливых слов лицо обжигает невидимой пощёчиной: кожа из чёрно-лиловой медленно меняет в пунцовую, Финн ничего не знает об этом. Он плотно стискивает ладони, лежащие на коленях, медленно выдыхает носом, щурится и отвечает глухо, куда спокойней, чем ему хочется, но в голосе, всё равно, звучит детская, неприкрытая обида на взрослый мир, полный лицемерия и зла:
- Сольве не знала даже, что станет моим опекуном, - губы его беспомощно кривятся, словно Финн хочет признаться в том, что всех их разыграли, навязав нежеланные роли в театре теней, представление в котором показывают для одного лишь зрителя, того, кто не станет писать об этом в городских газетах. - Это был для неё огромный сюрприз. Она ничего не знала, и, может быть, до сих пор не знает... Я понятия не имею, как и с кем этот общается без меня.
Он глухо, без юмора, смеётся, облизывая губы - тёплые и горькие от соли, трёт колено так, будто оно болит, или будто хочет протереть в нём дыру, через которое сможет сбежать в соседнее измерение. Вызвать джина - выпустить его обратно, как в реверсивной съёмке. Харви оказывается рядом, слишком близко, на вкус Финна, напуганного резкими словами и взглядами, и этими следами на своей шее, которые всё ещё горят, - и могут объясняться страхом Харви Дэвенпорта или его яростью, но что он может знать о демонах, обитающих внутри самого доктора?
Глаза Харви смотрят внутрь него, прозрачные и пустые, полные терпеливой доброты, под которой может скрываться что угодно: участие, беспокойство, безумие. Финн вздрагивает и замирает на месте, как пойманный в прицел ружья зверь, когда жёсткие ловкие пальцы врача хватают его за подбородок, удерживая мёртвой хваткой голову. Он едва способен дышать, но, всё же, ощущает исходящий от Харви запах, который окутывает его плотным облаком: мускусный и зрелый, тяжёлый аромат взрослого мужчины, наполненного агрессией и страстью к разрушению.
- Я не знал, что ты делаешь для меня, - в груди у Финна что-то странно клокочет, как-будто лопается мыльный пузырь или гнойник, вызревавший несколько недель - плюм - мягко и мерзко. - Я не знал, что задумала Бриджит, пока она не сказала мне, что сделала кое-что, чтобы меня спасти. Все так пытаются помочь мне, Харви, но никто не может сказать и долбаного слова о том, что происходит, или спросить меня, что я обо всём этом думаю.
Голос его постепенно повышается до крика, в уголках глаз проступают слёзы - от слишком большого усилия, наверняка. Мутная пелена застилает обзор, лицо Харви качается и меркнет, как луна, заходящая за облако. С силой втягивая в себя воздух, Финн гасит всхлип, упрямо поворачивает голову, стряхивая липкое пугающее ощущение чужих пальцев на своих щеках, сведённых оскоминой.
- Сам как думаешь? - он отталкивает от себя вопрос, как надутый гелием шарик, но тот снова льнёт к нему, и Финн обречённо вздыхает. - Да, я чувствую. Это... с-сложно объяснить. Я просто проваливаюсь иногда... Как в яму, понимаешь? Бывает, что Он даёт мне смотреть, но редко. Чаще, если Он решает перехватить руль, то я просто... засыпаю, вроде как. Я не могу назвать это "разговором", - рассеянно он потирает то место, где недавно его касались пальцы Харви, втягивает щёки, и кажется усталым, осунувшимся, постаревшим на целую декаду. - Бывает, я чувствую, если он хочет чего-то от меня. Это как приказ, который можно попробовать игнорировать, но ты знаешь лучше, чем делать так. Мне страшно, Харви. В этом можешь быть уверен.
Тихий смех обрывается отчётливым всхлипом, выражение на лице Финна - как у затравленной лисицы в окружении гончих. Он упрямо вжимает пальцы в центр ладоней, оставляя на нежной мякоти след кровавых полукружий, кусает губы, и они расцветают пунцовым папоротником. Мысль куда-то идти с Харви ужасает его сейчас. Харви ужасает его. Но мысль остаться в одиночестве страшит не меньше, и Финн не знает, что ему делать.
Часы показывают половину четвёртого, через пять с половиной часов начнутся занятия в старшей школе Генриетты, а голова Финна едва успела примять подушку. Это то, о чём он мог бы сказать, но, вместо этого, он выдыхает слабо и напугано:
- Мне нужно вставать меньше, чем через четыре часа... Ты можешь проводить меня до спальни? Пожалуйста, - голос его дрожит на этом слабом просящем слове, Финн поворачивает обе ладони вверх и вперёд, к Харви, вспоротой окровавленной мякотью. - Я не хочу идти туда один.
"Я не хочу оставаться в темноте", мог бы добавить он, но это не то, на что Харви может повлиять, даже если очень захочет. Темнота окружает Финна со всех сторон, как стенки клетки, из которой ему ни за что не выбраться.

+1

20

Все беды от людей – но, кажется, Харви уже говорил об этом. Там, где начинается человеческий фактор, заканчивается разумное и логичное. Поэтому от врачей своей больницы он требовал жёсткого повиновения и соблюдения правил, информированности и умения преподнести сведения кратко и чётко. И вот эта расхлябанность, которую он допустил в отношении своей семьи, своего собственного дома… это было донельзя унизительно. Какого чёрта, господи? Как справиться с тем, о чём имеешь весьма слабое представление? Если бы Харв встречался с демонами часто, если бы он препарировал их (мысленно, разумеется), то всё было бы значительно проще. Но демоны, которые окружают Харва, всего лишь люди, знающие, как разрушать.

«И первый из этих людей – ты сам, разве нет?»
«Как любой врач я склонен к саморазрушению прежде всего, а потом уже…»

Бриджит, Бриджит. Старая сука продала мальчика демону, будто это что-то решает. И Дэвенпорт не был уверен в том, что это так работает. Она могла бы посоветоваться – или с Сольве, или, на худой конец, с ним, потому что они были близки, он пытался спасти жизнь мальчика все эти годы. Но она решила по-своему, а расхлёбывать придётся всё это ему, Харви Дэвенпорту (и вовсе не святому, мать вашу!)
Это не было справедливо, совсем не было. Но трудно было ожидать от отчаявшейся женщины чего-то другого. Харви помнил, когда он впервые увидел Бриджит с её внуком – Финну тогда было десять с половиной лет. Маленький волчонок, но  с ним было удивительно легко работать.

Харви не любил детей.
Что разумно, они же относятся к категории «люди».

«Интеллектуальные размышления – не твоё, Харви».

Финн был худеньким и слабым, его сердце барахлило даже тогда, а глаза выдавали, что тяжёлая болезнь сделала его много старше своих лет. С ним легко было говорить, и Харви тщательно следил за его лечением, потому что кандидаты на трансплантацию – на особом счету.
И Бриджит… с ней было как-то необычно, совсем иначе. Она пахла не так, как все знакомые Харви люди, и он ощущал рядом с ней одновременно беспокойство, и покой. Странное чувство.
А потом она провела ритуал и впустила в тело Финна Барти, и возродила в душе Харва ненависть к таким, как она. Всё просто, вот вам простая математика: поступай как полная дура – и всё будет хорошо.
Идеально.

Финн кричит, и внутри Дэвенпорта что-то сжимается, словно отражение боли мальчишки находит отклик в нём самом. Но сейчас не время об этом думать, сегодня слишком много лишнего, и Харв чувствует себя безбожно усталым. Кажется, стоит взять отпуск на пару недель, пока крыша окончательно не съехала.
Вместе с усталостью приходит жалость и желание защитить Иверса, и Харв в очередной раз понимает, что не сможет ни бросить Финна, ни причинить ему вред.
В конце концов, в нём уже сидит тот, кто разрушает.
«И ты договорился дать ему допуск к лей-линиям».

- Не только тебе, – хмыкнул Харви.

Жалеть он не умеет, сочувствовать по-настоящему – тоже. Но бояться для него естественно, он вырос в страхе, ощущая шелест Её мантии за спиной.

- Но мы справимся.

Харви ловит израненные руки мальчика, поворачивает ладонями вверх и смотрит некоторое время, потом тянет его на себя и мягко обнимает. Тёмное и глубинное, жадное желание шевелится в нём, но Харви старается задавить его. Не сейчас, не в момент, когда Финну так страшно.
Бояться – это нормально, в этом нет ничего постыдного. Харви представляет, как он смотрел бы на мир сквозь толщу воды, не имея возможности управлять своим телом.

- Знаешь что… пойдём со мной. Ляжешь у меня, я посплю на диване. Я буду в одной с тобой комнате.

Он мог бы сказать, что ничего не случится, что он в безопасности, но сейчас Харви слишком устал, поэтому сил даже на такую ложь у него не было.
Они все в опасности, у них всех проблема, и решать её им придётся всем вместе. И Харв не думал, что обойдётся без жертв.

- И нам нужно поговорить с Сольве, она должна знать, что она тоже находится в опасности. В конце концов, она находится с тобой – и с ним – гораздо больше, чем я. Я не хочу, чтобы Соль постарала.

+1

21

Жизнь прожитая с осознанием собственной конечности накладывает отпечаток на душу. Понимание смерти - своей собственной, неотвратимой и неизбежной - случается с человеком, как правило, уже после того, как он перешагнёт порог зрелости. Иногда оно и вовсе не настигает младенчески-чистое сознание, фиксирующее, удивлённо и вдруг, финал существования, более напоминавшего сон.
Дети бесстрашны и жестоки потому, что жалость и страх, настоящий, животный, губительный, - появляются только как следствие принятия непреложного, ужасающего в своей простоте, факта: и я тоже исчезну.
Видеть смерть, ходящую поблизости, как дама в белом шлейфе - совсем не значит проникать в её суть. А смысл гибели всего - окончательное исчезновение из цикла бытия, и уже не важно, что там, за пределами, за сумеречной чертой между "здесь" и "нигде": темнота и разложение, жизнь ли вечная или новое рождение. Главное, что тебя, этой бессмысленной и уникальной суммы надежд, тревог, желаний и медленно тлеющей с каждым вдохом кислорода плоти, больше не будет. Нигде и никогда.
Понять это можно, но можно ли поверить? Особенный предохранитель, устроенный человеческим разумом, подарок и ловушка: мир, предстающий перед наблюдателем, рождается и умирает в момент наблюдения, и, с этой точки зрения, смерть человека - смерть бога, целой Вселенной, которая никогда не будет прежней, стоит закрыться паре глаз, одной из множества бессчётных миллиардов, пронзающих предвечную тьму как огоньки светляков.
Зная, что вряд ли доживёт до своего совершеннолетия, Финн не строил особенных надежд, бабушка постаралась объяснить ему всю бесплодность таких упований, не подкреплённых ничем, кроме теоретически предполагаемой возможности, будто всё сложится именно так, как было желательно. Бриджит Иверс не полагалась на такие эфемерные субстанции, она творила будущее сама, своими руками, защищая то, что было ей дорого так, как умела. Ради достижения своих целей она была готова пожертвовать чем угодно. Душой? Бриджит была ведьмой, и никогда не верила в такие глупости. Силами? У неё их было более, чем достало бы на целый полк крепких здоровяков-лесорубов, не обременённых излишними терзаниями совести. Жизнью? Она и без того близилась к её закату.
Но Финн знал,  - знал так же точно, как на руках его по пять пальцев, - Бриджит до самого последнего вздоха не верила в то, что умирает. И он не верил тоже. На самом глубинном, первобытном уровне сознания он до сих пор ждал чего-то, что поможет ем избежать окончательного ухода: чуда или торжества науки, или преступления - сгодилось бы что угодно.
Впрочем, этот крохотный предохранитель, это слабенький червячок сомнения, не уменьшал страха, в тени которого Финн провёл большую часть жизни, неся на себе отпечаток болезни как клеймо, выделявшее его в толпе здоровых жизнерадостных детей. Сверстники сторонились его, инстинктивно чуя болезнь, точащую изнутри его тело, достаточно крепкое с первого взгляда, - так избегают заражённых сородичей все животные. Финн и сам не стремился обзавестись связями, как никто другой осознавая их скоротечность, но сейчас он был сильнее, чем любой другой подросток, который мог оказаться в его шкуре - сильнее чем даже Харви. Он знал страх в лицо, он свыкся с ним, и страх не ослаблял его.
Чужая близость - вот что странно и непривычно. Не так уж часто Финну приходилось получать ласку, Бриджит не была щедра на физические проявления своей любви, как и Соль, несмотря на то, что прикосновения, по сути, заменяли ей взгляды, а, может, именно поэтому. Она смотрела кончиками своих пальцев, и потому вся интимность исчезала из прикосновений, обусловленных практической необходимостью. Её руки были сухи, прохладны, почти невесомы.
Ладони Харви, обхватившие его плечи, напротив, тяжёлые, горячие, цепкие. Финн чувствует, как они оставляют ожоги на коже сквозь хлопчатобумажную ткань пижамы, и почти забывает дышать, притиснутый к широкой мощной груди своего врача. Этот запах - мускус и хмель - становится сильнее, забивается в нос при каждом вздохе, ударяет в голову. В животе у Финна что-то тоненько урчит, крутит, сводит внутренности, словно от страха. Сладостным тянущим узлом ожидания перед началом экзамена. Пальцы, неуклюже, слишком запоздало, касающиеся твёрдых худощавых боков Харви в ответном полуобъятии, заметно дрожат.
- Я сам могу лечь на диване... зачем это.
Наверное, он должен отказаться, но Финн не может. В первый раз в жизни, из того, что он может припомнить, его обнимает мужчина, и ощущение тепла, защищённости и поддержки слишком сильное, чтобы отталкивать его обеими руками. Финн хочет притянуть Харви ближе, зарыться в него, как в надёжный плед, довериться. Он не смеет сделать этого, только робко похлопывает кончиками пальцев по домашней рубашке и дышит неглубоко, с присвистом, будто боится опьянеть от чужого запаха.
- Я тоже не хочу, чтобы с Сольве что-то случилось. С кем-то из вас, даже с Хюнкатт, - Финн улыбается криво, краешком рта, покорно поднимается на ноги, когда Харви тянет его за руку, не оставляя времени на размышления или попытку к бегству. - Ты думаешь это... этот может быть опасен для вас? Что он реально может сделать? Из того, что объясняла ба, я понял, они не особенно-то могущественные. Просто пудрят мозги, тем и живут.
В голосе Финна тоненькой ноткой звучит страх - привычно, сдержанно, обыденно. Он идёт за Харви как мальчик, зачарованный дудочкой крысолова, его ладонь утопает в чужой руке, но это не имеет отношения к делу. Вокруг них свет вспыхивает и гаснет (и это не имеет никакого отношения к демону). У порога чужой спальни он запинается, как бы споткнувшись о невидимую верёвочку, натянутую поперёк, но Харви не оставляет времени на сомнения, и Финн проскальзывает внутрь, как бы втянутый воронкой водоворота, вихрящегося у его стоп.
Он видел её раньше. Видел снаружи, а теперь эта жемчужно-серая чистота обступает его со всех сторон, парализует, мешая двигаться, и Харви буквально тащит его к постели, пока Финн не касается края деревянной рамы коленями. Он вскидывает взгляд - поднимает эти глаза подстреленного оленёнка - на возвышающегося над ним мужчину, словно выпрашивает дозволения. Внезапный порыв подталкивает его мягко в спину и он коротко утыкается лицом в плечо Харви, потирается о него носом и губами детским, но, вместе с тем, одуряюще-интимным, жестом, инстинктивно, так же быстро отстраняется, будто ничего и не было.
- Спасибо, - усталость накатывает вдруг и он уже сдаётся ей, падая на мягкую упругую чужую перину. - Доброй ночи, Харви. Спасибо тебе... за всё.

+1

22

У Финна худощавое тело подростка, который может вырасти в крепкого, но стройного молодого человека. Если доживёт, конечно. Сослагательное наклонение создано для больных ублюдков. «Если бы» да «кабы» - всё это не имеет ровным счётом никакого значения, когда мир катится в бездну, сметая за собой устоявшиеся ценности, привычные устои и всё то, что тебе дорого. И стоять, предполагая – что может быть глупее?

«Но почему-то ты и сам слаб, Харви. В мольбах проходили твои дни, пока ты не выучился ненавидеть. Но множественные «господи, а если бы…» Ты помнишь, Харви?»

Харви помнил. Ощущая тепло чужого тела, он согревается сам. Одиночество не красит никого, даже закостенелых циников, погружённых в свою работу, избегающих жизнь просто потому, что в ней слишком много лишнего. Хочется провести пальцами по выступающим позвонкам спины, положить ладонь на поясницу, вжать тоненькое тело в себя, защитить от всего вокруг.
Но Харв отдаёт себе отчёт, что он не всесилен. Он слаб перед лицом врага, который заполнил собой Финна. И об этом им тоже придётся поговорить, но только не сейчас. Мартовское утро уже подбирается, небо пухнет дождём, а в груди ежом сворачивается волнение.
И бессилие. Это бесит больше всего остального. Харви не готов к бездействию, это  - не для него. Он человек действия, который не привык к неуверенности и зыбкости.
Но собственные правила рассыпаются в руках, сомнения причиняют боль. Боже мой.

- С этой толстой задницей точно ничего не случится. Я про Хюнкатт. А вот про Рози… надеюсь, что демон не вредит животным, – задумчиво улыбнулся Харв, стараясь расслабиться хотя бы чуть-чуть.

В любом случае, впереди ночь – и это всё, что должно его волновать. Им нужен сон, возможность подумать о том, что происходит. Подумать им обоим, решить, как быть дальше.
В доме темно и тихо, только шелест Её мантии нарушает покой, но слышит Её только Харви, который чутко следит за всем, что происходит вокруг.
Его потихоньку накрывает усталость, но он старается держаться. Перехватывая пальцы мальчишки, грейворен сжимает его прохладную ладонь в своей, тянет за собой, будто Финн может сбежать.
Ему некуда бежать,  некуда идти.
У Финна никого, кроме них, нет. И это тоже подтачивает.

«Благотворитель хренов».

Спальня Харви похожа на один из блоков в операционной – чисто, прохладно, аккуратно. Грейворен не выносит беспорядка, у него и без этого в жизни полная каша. И с каждым днём всё становится только хуже. Негромко рыкнув, Харв потащил мальчишку к кровати, потому что тот застыл, словно изваяние, во все глаза глядя на серо-жемчужное покрывало.
- Она тебя не съест… – «а вот я – могу».
Желание впиться губами – зубами – в тонкую шею было почти невыносимым, и Харв отпрянул к дивану ближе, радуясь, что когда обставлял комнату, позаботился об этом.
А потом мальчишка льнёт к нему сам, приникая всем телом, вкусно пахнущим юностью и чем-то пряным, характерным только для Финна.
Харви прерывисто вздыхает, вскидывает руки и обнимает Иверса в ответ, впаивает его в себя. Отпускать не хочется, но Финн рвётся прочь, и грейворен не может не отпустить.
Чёрт бы побрал всё это.
Мальчишка!..

«Хе-хе».

- Спокойной ночи, Финн, – эхом отзывается Харви, накрывает своего несчастного пациента одеялом и отходит к дивану, предварительно взяв одну подушку и плед.
Походный вариант. Но, будучи врачом, он привык спать где угодно.

«И с кем угодно?»

Заснуть не удавалось, хотя время близилось к четырём утра, но… Харв повернулся на бок и подсунул ладонь под щёку, смотря на кровать.
Мальчишка спал, сам не ведая, какие дикие страсти бродят в душе Дэвенпорта. Идит. Он – идиот. Старый мудак, который скалит зубы на молодого.
Дождь снова упруго стучит каплями в окно, прохладный ветер шевелит тюль, но в комнате удивительно тепло. Где-то Хюнкатт ходит, стуча коготками по полу. Рози спит в гостиной, развалившись на большую часть дивана, словно пародируя хозяина.

Харви закрывает глаза, когда сон наконец побеждает. Он только надеется, что ему ничего не приснится. Не хватало ему только кошмаров, в которых он вновь ходит по лабиринту, не в силах найти выход.
Потому что выхода нет...
...скоро рассвет.

«Хах».

+1

23

Финн не любит сон, как большинство людей, знающих, что в следующий раз их глаза могут попросту не открыться. Сон - маленькая смерть, крадущая бесценные часы существования, которого и без того отмерено слишком мало, даже на долю тех, кому не приходится считать сердечный ритм, ловя малейшие изменения в барабанных ударах крови о тонкую перепонку кожи.
Другие отдаются сну как желанной любовнице, но постель Финна девственно-холодна, и он, каждый раз, старается отсрочить тот момент, когда его предательское тело сдастся, уступит необходимости. Когда оно откажет ему, чтоб погрузиться в призрачные туманные объятия врага. Ещё несколько часов, которые он мог потратить на то, чтобы насладиться оставшемся ему временем. Финн не мечтает о том, что создаст нечто значительное в последние сутки своего недолгого пребывания на Земле, однако ему не хочется делиться со смертью и такой малостью. Она и без того отобрала у него всё родителей, Бриджит... добрую половину тех несчастных изувеченных зверят, которых он подбирал по обочинам и в лесу, и на улочках городка.
Смерть и Сон ходят рука об руку, и Финну не за что любить младшего брата этой жестокой суки. Его цветные чары не прельщают Финна, но и бороться с ними он не в состоянии, особенно теперь. Он слишком устал от борьбы, от всех тех усилий, которые ему приходится прикладывать, чтобы только оставаться на плаву. Сохранять себя в разваливающемся как карточный домик мире, что погребает под собой последние надежды, уверенность хоть в чём-то.
Прохладная наволочка едва уловимо пахнет Харви: его волосами, запах которых Финн ощущает иногда, когда Харви склоняется к нему, вот как сегодня, когда сильные крепкие руки обнимали его уверенно, твёрдо, так, будто "всё будет хорошо" - не просто смешная присказка. В хлопчатобумажную ткань белья впитался сладкий мускусный запах кожи и лосьона для бритья какой-то известной марки из тех, что продаются в универсальном магазине Дэйва на углу. Туда они ездили вместе, один раз в месяц, пока Бриджит ещё была жива. Их последняя, самая дурацкая, традиция.
Одеяло, наброшенное Харви на его тело, давит на рёбра. Финн переворачивается на живот, утыкается носом в подушку, задыхается и ведёт щекой по гладкой ткани плашмя, сонно щурясь на расплывающийся невдалеке силуэт лежащего мужчины. Грудь Харви мерно вздымается под пледом. Он спит, наверное, и Финн тоже должен бы, а ноги его, всё ещё, беспокойно сгребают в комок простыню, что обвивается вокруг тощих лодыжек словно речная трава.
Тянет, затягивает: вниз, в глубь. В безвоздушное небытие, где воздух кончается, время замирает, а сознание отключается само собой. И остаётся только дремотная беспамятная благодать, - чары сна, его последняя радость. Забвение.
Сколько ему удаётся проспать, Финн не знает, но в комнате темно, когда он с коротким стоном распахивает глаза и пялится в бездонный колодец мрака прямо перед собой. Он весь, насквозь, мокрый: от макушки до пяток, влажная ткань пижамы остывает и неприятно льнёт к коже. Дрожа, он садится на постели, озирается, не понимая, где очутился, и это пугает ещё больше, пока память не начинает возвращаться, урывками.
- Харв?..
Оклик едва слышный, как мышиный писк, и Финн не уверен, позвал он вслух или только подумал. Темнота и холод конца ночи крадутся за ним, выслеживают, готовятся к броску. За окном скребётся хищная птица: впусти, впусти. Впервые за долгое время сердце пропускает удар за ударом, его окатывает холодом, парализует, и Финн не слезает, скатывается с высокой чужой кровати, тащит отяжелевшее тело по полу, пока пальцы на руках не разогнуться, не перестанут напоминать скрюченные ястребиные когти.
Отталкиваясь ладонями от половиц, Финн разгибается тяжело, как древний старик, пошатываясь от слабости бредёт, преодолевая расстояние в несколько шагов, как если бы перед ним лежало несколько миль. От Харви исходит жар, у которого Финну так хочется согреться. Ему совестно касаться, совестно нарушать чужой покой, но возвращаться в постель, в изголовье которой мрак клубиться, вихриться, скалиться злорадной рожей, он просто не может.
Присев на краешек дивана в ногах у Харви Финн обхватывает себя ладонями за плечи, медленно раскачиваясь, трясясь от озноба, охватившего его всего, словно факел, который, шутки ради, окунули в масло и поднесли спичку. Потом он подбирает под себя ноги, ставит пятки на подушки дивана, прижимает к груди колени. И всё ещё дрожит.
Проходит вечность (не долее пяти минут), прежде чем он решается двинуться - медленно, очень медленно, - вытягивая худое дрожащее тело вдоль горячего, как у спящего кота, туловища Харви. Окунается в его тепло, прижимается робко, пытаясь согреться. Защититься от чего-то, что крадётся во тьме.

+1

24

Now I lay me down to sleep
Pray the lord my soul to keep
If I die before I wake
Pray the lord my soul to take

Харви давно не видел снов, только кошмары, от которых невозможно спрятаться. Тошнота подкатывает по утрам к горлу, слюна горчит от табака. И каждый раз он идёт спать, словно на плаху. Никакие лекарства, никакие методики йогов и монахов не помогали… мрак накатывал, вдавливал в матрас, отнимал покой. Сначала Харв мечтал выспаться, потом – проснуться.
Жить так было невыносимо, но выхода у Дэвенпорта всё равно не было, он не мог жить на антидепрессантах и энергетиках.
И не жить он тоже не мог, потому что всё в мире держится на нём до сих пор. Вилли, Доминик, Аури, Соль, даже Хюнкатт и Рози – всё это его забота, пусть не все это понимают в полной мере.
Слушая ночь в собственной комнате, утопая в мягком диване, Харв ловил во сне жуков, лезущих во все места, проделывающих дыры в его теле. Снова и снова. Тоненькие ножки насекомых щекотали его кожу, и это было так по-настоящему, так живо, что хотелось проснуться, чтобы сбросить с себя этих тварей.

«Не спи. Мрак сгущается. Просыпайся!»

Её голос не доносится сквозь сон, Харв только выдыхает и переворачивается, обнимая подушку, кладя щёку на нагретую им же ткань. Жуки продолжаются путешествие по его спине, прямо под тканью простой серой хлопковой футболки. Ему пока не больно, но щекотно. Он выдыхает, ёрзает, устраиваясь удобнее.
Во сне у него нет никакой свободы, никакого полёта.
Только мгла, только страх. Иногда ему кажется, что он сгорел вместе с Валентиной Дэвенпорт, и тогда Харв скребёт обивку дивана в попытке найти спасение.

«Харви, проснись! Пора!»

Она может сколько угодно, ей не вызволить Харви оттуда, где она не властна. Она может быть в реальном мире, где ей управляет бессознательное Харва, а во сне он сам по себе. И если он однажды не проснётся, она растворится, словно её и не было никогда.
Горелая мантия колышется на ветру, нервные тонкие пальцы то и дело мелькают в воздухе. Если зайти в его комнату, то Её никто не увидит.
Но Харви знает, что Она есть.

«Харви, пожалуйста!»

А потом во сне приходит тепло. Нет, даже жар, который обволакивает Дэвенпорта сквозь одеяло и сон. Он замирает, дыхание сбивается.
Она радостно потирает руки, вертится на месте, заставляя полы мантии приподняться, зависнуть в воздухе. Харви тянет теплое юношеское тело ближе к себе, всё ещё погружённый в сон, цепляется зубами в основание шеи, кладёт ладонь на тёплый плоский живот.
Жуки больше не бегают по нему, их место занял жидкий огонь, в котором утопает Харв.
Господи, господи, господи, если я умру во сне…
Да и чёрт со мной, оно того не стоит.

«Харви…»

Харв словно очарованный, он ведёт носом по шее мальчишки, проводит кончиком языка по тонкой коже, дышит тяжело и сипло.
Он видит во сне демона, который сжимает пальцы на его шее так сильно, что Харву слышится хруст. Он больше не сможет подняться, его ноги ему неподвластны, он умирает, и это почти больно.

Его жизнь лишена лёгкости, лишена покоя, в ней только волнения и боль. И идиоты, которые творят что хотят, не спрашивая ни совета, ни помощи. Вилл, который идёт по стеклу, пользуясь братом только тогда, когда дело труба. Доминик, от которого одни проблемы и никакой помощи, одно осуждение. Соль, слепая и себе на уме, пришедшая к нему без любви и ушедшая без неё. Аури… тут и говорить не о чем.
И Финн.
Юный ещё, глупый, не знающий, на какой опасный путь ступил.
Харви с силой вжимает мальчишку в себя, ощущая его всей кожей, всем телом. Ему давно не снятся сны, но порой реальность бывает абсурднее любого сна.

0


Вы здесь » Henrietta: altera pars » beyond life and death » imagine demons.


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC