Геллхорн внимательно слушает его, когда он начинает свой рассказ, ловя каждое слово, сопоставляя с тем, что уже знала и так из тех кратких видений, которые ей удалось урвать, при их первой встрече...читать далее


#3 «Estuans interius»
Sydney Hayle [до 24.05]

#4 «Tempus es iocundum»
Fabia Amati [до 18.05]
LC

ЛЮК КЛИРУОТЕР
предложения по дополнению матчасти и квестам; вопросы по ордену и гриммам; организационные вопросы и конкурсы;
// AG

АГАТА ГЕЛЛХОРН
графическое наполнение форума, коды; вопросы по медиумам и демонам; партнёрство и реклама; вопросы по квестам;
// RB

РЕЙНА БЛЕЙК
заполнение списков; конкурсы; выдача наград и подарков; вопросы по вампирам и грейворенам;
// AM

АМАРИС МЭЛФРЕЙ
общие вопросы по расам; добавление блоков в вакансии; графика, коды; вопросы по ведьмам и банши;
// GM

ГАБРИЭЛЬ МЭЛФРЕЙ
общие вопросы по расам; реклама; заполнение списков; проверка анкет; графическое оформление;
// RF

РЭЙВОН ФЭЙТ
общие вопросы по расам; массовик-затейник; заполнение списков; выдача наград и подарков;
Генриетта, Британская Колумбия, Канада
январь-март 2017.

Henrietta: altera pars

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Henrietta: altera pars » beyond life and death » better than my darkest sin


better than my darkest sin

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

Lady Gaga - Mary Jane Holland
https://i.imgur.com/93RI1Fm.png
better than my darkest sin
Louis Rusk & Astaroth
12 декабря 2016 года. Ванкувер, Канада.
Каждому человеку нужно немного утешения.

+3

2

По заведенной за восемь лет традиции Табита занимается сизифовым трудом: по привычке конфискует любой стафф, попадающий в поле зрения. Табита говорит, от этой дряни — проблемы с памятью. Лу не спорит, местами даже соглашается. Про себя, разумеется. Однако эффект забвения, к вящему сожалению, имеет избирательный характер. Порой он с трудом может назвать имя той или иной девицы, раздвигающей перед ним ноги в кабинке клубного туалета. Но, справедливости ради, стоит заметить — он и не планирует их заучивать.
Лишь одно чертовым рефреном возникает всякий раз, стоит ему лишь ненадолго выйти из наркотической комы.
То, которого он старается избегать даже мысленно.

Психопатка с очевидными наклонностями редкостной шлюхи преследует его, точно блядский сталкер. Лу ловит слуховые галлюцинации посреди ночи; в особо запущенных случаях — инспектирует собственный номер в мотеле и коридор на предмет наличия источника шума. Знакомый голос мерещится в абсолютной тишине, в громких звуках музыки за закрытой дверью очередного бара, в потоке бессмысленной болтовни, присевшей на уши девицы, которую он имел неосторожность угостить коктейлем. Лу заглушает ее голос веществами вперемешку с горячительными. Тем не менее, она вновь и вновь возвращается.

Когда запас дури (он предпочитает культурно называть наркотические средства анальгетиками), добытой еще в Ванкувере, исчерпывается, приходится полностью переходить на алкогольную диету. За неимением лучшей альтернативы, он упорно надирается высокоградусным, устраивая себе ознакомительную экскурсию по достопримечательностям. Питейные заведения заканчиваются на счете "три"; желание заводить отношения (в том числе и однодневные) — раньше. Хани (он награждает безымянную знакомую наскоро придуманным прозвищем), скоротавшая ночь в его постели, по неведомой причине решает, что это дает ей полное право требовать в ответ безумно влюбленного взгляда и устраивать немотивированные истерики. В силу опыта Лу переходит в режим энергосбережения, не позволяя втянуть себя в скандал; молча вызывает ей такси и снабжает смятой купюрой с прикроватной тумбочки — водителю останется еще и на чаевые. Хани почему-то обижается.
— В следующий раз вызови себе профессиональную проститутку, — с видом глубоко оскорбленным напоследок советует Хани, поправляя подол перекрученной шифоновой юбки. Деньги она, впрочем, все-таки забирает.

К рекомендации несостоявшейся подружки Лу начинает относиться всерьез, встречая ее в мини-маркете. Поджав губы, Хани (по бейджику на синей рубашке поло — "младший кассир Кимми") пробивает третью бутылку виски и практически испепеляет его пассивной агрессией, рискующей перерасти в активную. Лу торопливо сгребает в охапку покупки, от которых у адептов здоровой жизни, как правило, случается мини-инфаркт. И приходит к выводу, что в крошечной Генриетте категорически нерационально связываться с местными. Если, конечно, на первых этапах не обговаривать детали.

Маддалена Сантис — женщина с профайлом на eros.com — заранее импонирует ему сразу по двум причинам равноценно. Эффектность моментально выделяет ее, напрочь лишая возможности конкурировать остальных коллег по цеху. Лу, придающему основное значение эстетической составляющей, не приходится испытывать муки выбора. Бесспорным доказательством того, что он принял верное решение, становится ее деловой подход: Маддалена знакомит с собственным прайс-листом без лишних прелюдий и отвлеченных бесед. Чем по умолчанию располагает к себе.

Ванкувер, несмотря на такую же отвратительную погоду, нравится Лу намного больше глуши, в которую его затащила Табита. После встречи с уже знакомым парнем, промышляющим веществами, он благоразумно бросает хэтчбэк на парковке отеля и берет такси. Чересчур разговорчивый индус умолкает по первой же просьбе: Лу платит двадцатку за тишину. Столик, предварительно заказанный в Lotus Sound Lounge, как и предполагалось, соответствует ожиданиям — дальше от танцпола, ближе к бару, идеально изолированный от других. Бриттани белозубо улыбается, выставляя перед ним двойной виски; но тут же явно блекнет (во всех смыслах) на фоне Маддалены, сопровождаемой менеджером заведения. Лу предельно вежливо благодарит персонал за заботу, предпочитая самостоятельно помочь Маддалене избавиться от верхней одежды. Для начала.
— Выглядишь сногсшибательно, — честно признается он; замысловатая портупея на ней выглядит более, чем завораживающе. Лу подвисает на несколько минут, и лишь потом, спохватившись, вылавливает официантку.
— Бриттани, будьте так добры, примите заказ у моей спутницы, — девица кисло улыбается Маддалене, делая пометки в блокноте. В целом, он понимает, почему.
Будто загипнотизированный, Лу следит за тем, как неоновые блики играют в ее платиновых волосах. Маддалена (к его счастью) совершенно не похожа ни на одну женщину, встречавшуюся ему ранее. И главное — на ту, от воспоминаний о которой он так упорно пытается сбежать.
— Ты не против? — прежде, чем щелкнуть зажигалкой, осведомляется Лу. — Лотос — единственное мне известное приличное место, где закрывают на это глаза, — особенно, если накинуть сотню администратору, но об этом он умалчивает, рассеянно покручивая предварительно свернутый джоинт между пальцев.
Блядские деньги решают все. И если у Джулса с их помощью получилось вернуть на место свою окольцованную шлюху, то, возможно, на этот раз Лу впервые удастся кончить, не представляя ее лицо.

+3

3

[indent] Лучший клиент – это проверенный клиент. Тот клиент, который приходит к тебе не в первый и даже не во второй раз, и будет ходить к тебе год за годом, потому что в тебе его устраивает абсолютно все, а менять что-то слишком нервно и затратно. Он верит, что с тобой не подцепит никаких заболеваний, что ты не попытаешься отыскать его пассию, чтобы рассказать ей правду, что ты не претендуешь на большее, чем он дает тебе, и что, разумеется, пока он встречается с тобой, за ним не придут копы. Он приличный, обеспеченный человек, возможно с семьей, хотя это и не обязательно, он не станет вести себя грубо, не позволит чего-то, что выходит за рамки их отношений: ему это не нужно, потому что она – чудесная отдушина. С ней можно сходить куда-нибудь, к ней можно приехать с бутылкой спиртного и распить ее под разговоры о жизни – маленькие исповеди в ее небольшой квартирке. И этот разговор может закончиться чем-то еще. С такими клиентами уже не нужно договариваться заранее, потому что они с Астаротом нашли взаимопонимание. Они почти семья. Будь она просто Маддаленой Сантис, она бы не гналась за большим и не искала приключений, но Астарот… Астароту всегда было любопытно, даже если это могло обернуться ему во вред – или, скорее, во вред тому, кто попытается причинить ему вред.
[indent] Мальчик, пожелавший немного приключений, слегка интригует. Он моложе, чем большинство ее клиентов – это уже достаточно увлекательно. Стоило бы слегка поднять цену, – мелькает почти сразу же испарившаяся мысль. Цену пора поднять уже довольно давно, и именно так бы она и сделала, если бы не жила в Генриетте, даже выезжая порой в Ванкувер. Но он вызвал у нее любопытство – а если попробует шалить, она быстро объяснит ему, что делать этого не стоит. Или потребует доплатить – и никогда не знаешь, что напугает мужчину больше.
[indent] На этом континенте сердцем ее безраздельно владел Нью-Йорк, и Ванкувер рядом с ним был… замарашкой. Но за то время, что ей пришлось проторчать в этой вонючей дыре, по какому-то недомыслию названной городом, хотя куда больше она напоминала Астароту деревню, где каждый знал каждого, она научилась ценить даже его. В конце концов, все не так плохо, говорила она себе. И атмосфера не напоминает патоку, в которой ты застреваешь, как муха. И с недавних пор она бы сказала, что человеку в таком городе, как Ванкувер, жить стало куда безопаснее. А еще встречаться в Ванкувере было гораздо интереснее: появлялась надежда, что можно действительно развлечься, а не только потрахаться.
[indent] Ее клиенты любили в ней эту… замысловатость. Она никогда не одевалась просто так, чтобы одеться, если занимаемое тело к этому располагало. Это Астарот в десятом веке в теле ирландского дворянина носил крашеные в кричащий красный коттарди и шерстяной плащ и сорочку, расшитую итальянскими шелковыми лентами, которые тогда запрещала церковь. Это он даже в теле последнего бродяги находил возможность украсить себя. Он всегда высоко ценил красоту. Астарот мазнула пальцем по губам, подправляя помаду, прежде чем та застынет на губах так, что и салфеткой не ототрешь. Пальцами провела по ремням, шедшим от шеи к груди и не столько закрывавшим, сколько предлагавшим посмотреть на кожу, на которой они лежат. Маддалена не красавица в общепринятом смысле – это Астароту прекрасно известно. Но дело никогда не было в одной лишь внешней, классической красоте. Она всегда подходила к делу с душой и не опустилась бы до какой-нибудь примитивной мини-юбки. Если бы ее клиенты хотели вульгарный и открывающий все, что можно, наряд, они бы искали встречи с кем-то другим – не с ней.
[indent] Стоило ее глазам выцепить Луиса – и она больше не смотрела ни на кого другого. Отбросив с лица прядь легко завитых волос, она пошла чуть быстрее. Улыбнулась, когда из стало разделять всего несколько шагов, и с признательностью кивнула, когда он помог ей снять пальто.
[indent] – Спасибо. Это Версаче, – она улыбается – без смущения, но всем своим видом показывая, как ей приятно такое замечание, и, легко проведя пальцами по его руке, тянется, чтобы коснуться губами щеки, потому что некоторые чувства проще выразить прикосновениями, а не словами. К тому же должны же они мило поприветствовать друг друга? Она могла бы сказать, что это платье помнит еще Джанни, талантливого, милого Джанни, звезду, исчезнувшую с ее небосклона до срока и унесшую с собой часть ее сердца – но этого он уже не поймет.
[indent] Она грациозно села за столик и снова отбросила с лица прядь волос. Отвлечься на официантку не так-то просто, когда взгляд всякий раз возвращается к Луису, как намагниченный. Он милый мальчик, есть в нем что-то… очаровательное? привлекательное? может, какое-то обаяние. Какой-нибудь бурбон поприличнее, говорит она, почти сразу забывая об официантке. Не потому что пренебрегает – сейчас она в роли, и эта роль предполагает, что Луис будет единственным, кто действительно заслуживает внимания.
[indent] – Нет, конечно, нет, – она улыбнулась. – Ничего не имею против. Не первый раз здесь?
[indent] Легкая стимуляция чувств – это можно понять. В некоторых своих телах Астарот тоже не брезговал подобным.
[indent] – Спасибо, что вытащил меня сюда, – искренне говорит она.
[indent] Она привыкла скрывать за словами больше, чем есть, и особенно с идиотскими законами Канады. Спасибо, что еще и решил развлечь ее, а не встретился исключительно ради того, чтобы трахнуть и разбежаться. Время шло, деньги капали, и Астарот прекрасно понимала, что для многих это серьезный довод, а деньги не появляются сами собой, если ты только ты не сын состоятельного отца. И все же приятно иногда быть собеседником не только в пределах постели.

Отредактировано Maddalena Santis (2018-05-14 16:25:59)

+2

4

Высшее образование, достойная работа, финансовая осознанность и всегда идеально начищенная обувь. Жизненные постулаты, традиционно передающиеся в семье Расков из поколения в поколение, обходят Лу стороной практически целиком, за исключением разве что последнего. И то, до него Лу додумывается самостоятельно. Стэнли, похеривший собственную жизнь ради безродной девицы, сбежавшей от него пятнадцать лет спустя, из британского аристократа трансформируется в порядочную свинью. Паршивец (так единственного сына обычно величает Стэн, лишь изредка снисходя до великодушного "парень") едва ли может назвать его своим отцом. Как трудно назвать предоставленную свободу (в комплекте с безразличием) родительским воспитанием. Потому объяснять ему простые истины приходится Табите. Ти ворчит, когда Лу притаскивает очередную хлопковую рубаху с биркой Пола Смита. И натурально ругается после того, как обнаруживает, что Лу растранжирил всю законно (уголовно наказуемо) полученную часть денег с последнего дела на новый костюм.
Актуальный бюджет Лу ограничен все еще приличным недекларированным гонораром, привезенным из Мексики. И текущими сутками. Лу почти слышит голос Табиты, объявляющей, что он — непроходимый идиот (не самая свежая новость), и наиболее разумным способом потратить деньги была бы полугодовая (минимум!) путевка в рехаб на одного. Потому как только под долгосрочным наркотическим маринадом можно дойти до такой неадекватной идеи.
Лу с ней, как водится, в корне не согласен.
В рехабах решительно нет никаких плюсов. Ни синтетических веществ, ни женщин. А без этих двух основополагающих деталей явно теряется смысл существования.
Подобные аргументы, разумеется, вряд ли убедят Табиту. Поэтому Лу благоразумно оставляет беспокойные рассуждения на потом. В конце концов, у него есть гражданское право сделать именно тот выбор, который он считает самым подходящим. В особенности, если речь идет о Маддалене.

— У тебя прекрасный вкус, — он не может преодолеть желания коснуться одной из металлических пряжек. То, как элегантно она двигается смутно напоминает Холли. Абсолютно кошачья грация вкупе с чертовой красной помадой — набор, моментально сносящий крышу. Сходства в мелочах находятся сами собой, искать различия, как правило, необходимо намерено. И это правило совершенно не работает с Маддаленой. Она — из тех женщин, которых хочется. Хочется не на заднем сиденье автомобиля или в кабинке ближайшего туалета. Она — из тех женщин, которые, войдя в помещение, собирают на себя все взгляды. И Лу безмерно льстит то, что ее собственный принадлежит исключительно ему.
— Второй раз, — кивнув, Лу медленно вертит джоинт за фильтр между пальцев, — Спасибо, что составила мне компанию, — в ответ на благодарность он приподнимает уголки губ, наблюдая, как прогорает тонкая папиросная бумага. Терпкий запах сативы (тот парень заверяет — товар высшего качества, но это стандартная практика для любого дилера) смешивается с парфюмом Маддалены. Лу протягивает ей аккуратно свернутую самокрутку и, оказавшись чуть ближе, определяет аромат ванили, кофе и едва уловимый — груши. В очередной раз убеждаясь, что ее образ продуман до крошечной детали.
— Кошмарная дыра, эта Генриетта, — он делает глубокую затяжку следом за Маддаленой. Что именно забыла в жутчайшей провинции такая роскошная женщина, Лу решительно не понимает. Навряд ли ей не предлагали покинуть это место состоятельные клиенты, находящиеся в поисках содержанки; он выдыхает густой дым, сквозь узоры которого любуется Маддаленой. — Впрочем, Канада тоже далеко не предел мечтаний.
Не его мечтаний — точно.
Шан Эванс затягивает I want it all; на губах Лу появляется ироничная улыбка.
— Чертов Бристоль найдет меня даже на краю света, — данный факт отчего-то только веселит. После третьей затяжки Лу осторожно тушит недокуренный джоинт. — Было бы неплохо избирательно избавляться от воспоминаний, верно?
Ему неизвестно, о чем бы хотела забыть Маддалена. Но у каждого есть скелеты, надежно скрытые от посторонних глаз. Один из таких Лу усиленно прячет даже от себя самого. Пока — безуспешно.
— У тебя есть любимое место здесь, в Ванкувере, Маддалена? То, куда бы ты поехала, чтобы подумать? — нетрезвая философия вовсе не входит в список его любимых развлечений; больше интересуют локации. Лу добивает остатки виски, растворяя льдинку на языке и благодарно улыбается Бриттани, повторившей заказ.
Свое место Лу оставил в Сан-Франциско вместе с неотъемлемыми атрибутами.
Вернее — с той, кто носит несоответствующе святое имя.

+3

5

[indent] Еще одна улыбка – полная признательности и в то же время поощряющая. Она сомневается в том, что мальчику требуется серьезное поощрение (по крайней мере, он выглядит и ведет себя как человек, который прекрасно научился общению с женщинами без лишних поощрений – достаточно самого начала, того, что ему показали, что его общество приятно; ей было приятно его общество), но разве это повод обделять его нежным взглядом и не менее нежной улыбкой?
[indent] Она знает этот запах, узнает каждую его ноту, когда чуть наклоняется к его руке, проводит по ней пальцами, от его кисти до локтя, сжимает губами край самокрутки и затягивается. Все происходящее – красивое представление для единственного зрителя. И для Астарота. Она помнит этот запах еще с тех времен, когда племена мешика в пестрых, расшитых нарядах с орнаментами из множества солнц, называли ее Патекатлем или Иштлильтоном, и ароматный дым собранных ими трав разносился по величественным храмам и наполнял их души радостью. Она выдыхает, глядя ему в глаза. Но у нее были и другие имена. И сейчас, для Луи, она была Тласолтеотль, очищающая от страстей, похоти и разврата, и делающая это самым простым и доступным образом – утоляя их. Запах из прошлого причудливо сочетается с восточным, тяжелым ароматом ее духов – ему может понравиться это сочетание, а ей нравится сочетание дурманящего запаха с дурманящим названием.
[indent] – О, я тоже не в восторге, – с готовностью поддерживает разговор Астарот, потому что забытая богом дыра выводит ее из себя каждый день, и если бы она не видела будущее и не знала, что должна хотя бы попытаться предотвратить то, что грядет, ноги бы ее здесь не было. – Но иногда выбирать не приходится. Ты-то почему застрял в этом потрясающем, тихом городе? – она негромко рассмеялась. Чем дальше, тем сложнее было назвать Генриетту тихим городом. Еще немного, и по уровню преступлений она сравняется с Угандой, причем, видимо, всей. – Ты не производишь впечатление человека, который зависит от кого-то или чего-то.
[indent] С каждой проведенной в этом городе неделей ей все больше хотелось сбежать к старым друзьям, которые ей обязаны, без конца примерять новые наряды, заигрывать с молодыми и загорелыми мужчинами и женщинами, чьи волосы пахнут морской солью и сигаретным дымом, и хотя бы год не думать совершенно ни о чем. Хотелось хотя бы в Рим – каяться. Ее тошнит от происходящего. Астарот облокотилась на стол и сделала глоток бурбона, который принесла официантка – и Астарот была почти готова поспорить, что для ее милого мальчика эта девица шевелилась быстрее. Впрочем, это не имело значения – сейчас Астароту было не до нее и не хотелось учить приличиям. Она понимающе и слегка грустно улыбнулась ему.
[indent] – Не могу с тобой поспорить. Обременяет немало подобных воспоминаний? – она не вполне спрашивала, но и не считала полностью утвердительные интонации подходящими.
[indent] Она могла бы заглянуть в его память, для этого только и нужно, что на несколько секунд прикрыть глаза и потянуться к его разуму. Но мальчик имеет право на хранение собственных секретов, а ей нет никакого резона их узнавать – к тому же этой ночью он может рассказать ей все сам. Она ответила ему – тщательно выверено, мелодично:
[indent] – В любом городе ищи парк. А здесь… – она пожала плечами. – Здесь можно еще пройтись по Гэстауну. Наверное. И желательно делать это как можно позже – но не забывать посматривать по сторонам на тот случай, если кому-то захочется грубо нарушить твое одиночество, – еще одна, слегка лукавая, улыбка. – Честно говоря, я не слишком хорошо знаю Ванкувер, но никогда не поздно заполнять те или иные проблемы в своих знаниях. В сущности, иногда не так важно – где, важно – с кем.
[indent] Она не против небольшой прогулки, если ему захочется: компания из него приятная, а в этой части Канады не настолько холодно, чтобы нельзя было высунуть носа на улицу. Хотя, конечно, тогда она бы предпочла идти в шубе, а не в пальто. Он платит ей в первую очередь за эскорт, и она будет сопровождать его, пока он готов платить – забавно, он ведь даже понятия не имеет, что из нее также получается и неплохая охрана. Астарот предпочла бы, чтобы он никогда этого не узнал: это скорее всего непоправимо испортит их отношения.

+2

6

Это редчайший артефакт, Лу. Ценнейший. Выручим за него баснословные деньги. Как только мы закончим, Лу, можно будет взять полугодовой отпуск. Убери свою кесадилью, Лу.
Табита уверяет, что дело однозначно стоит всех лишений (солнечной Мексики, национальной кухни, темпераментных смуглых девиц и прочих приятных локальных бонусов) и потенциальных неудобств (утомительно крошечный город, абсолютное отсутствие мало-мальски занимательных развлечений, объективно отвратительная погода). Лу, относительно успешно избегавший последствий разрыва с вулфовой супругой в Агуаскальентесе, по приезду в Генриетту основательно теряет весь прогресс. Слабая надежда на то, что, как только они добудут (а затем сбудут) чертово зеркало, у него вновь получится заблокировать воспоминания, меркнет с каждым следующим днем пребывания в Канаде.
Каким образом здесь выживает местное население, он, допустим, понять может. Но как еще от скуки не взвыла Маддалена — остается загадкой.
— Будем считать это вынужденной командировкой, — легенда о бизнес-трипе в затерявшемся среди лесов маленьком городе звучит настолько сомнительно, что ему самому становится смешно. Любая выдумка (вроде туристического интереса или оздоровительного курса) будет выглядеть совершенно не менее нелепо; а более подробная правда принадлежит ему исключительно наполовину, и выдавать ее у Лу нет морального права.
Прикосновения Маддалены — даже сквозь плотную ткань пиджака — действуют гипнотически. Лу пытается вспомнить хотя бы одну девушку, которая одним своим взглядом дарила столько женского тепла; и не может. Маддалена — полная противоположность всем тем вульгарным девицам, цепляющимся на оплаченную им маргариту; и уж совершенно точно она не походит ни на одну из девочек при борделе тетушки Изабель.
— Можно и так сказать, — размыто подтверждает Лу. Существует миф о том, что время стирает лишнее. Память, однако, — ироничное явление. Отец, даже спустя много лет, так и не смог справиться с воспоминаниями о Ромалии; вместо этого он купировал их алкоголем. Лу бездумно болтает лед в бокале, пока решает, стоит ли вообще ворошить прошлое. Говорить с одной женщиной о другой — блядский моветон. Вопрос, распространяется ли эта аксиома на ту, которой он платит?
Бенефис Kosheen продолжает драмовый микс на Recovery; Лу не слушает, он наслаждается мелодичностью речи Маддалены. Удивительным образом у нее все получается делать так завораживающе, что едва ли можно найти более эстетически притягательный объект. Лу признательно улыбается ей. Понимание (даже полученное за символическую для себя плату) — элемент, которого ему дьявольски не доставало.
— Извинишь меня? — поднимаясь из-за стола, Лу застегивает пуговицу на пиджаке. — За то, что я оставлю тебя на пять минут, — он наклоняется, чтобы оставить поцелуй на щеке Маддалены, и уходит к барной стойке.
Бриттани бросает косые взгляды к их столику и разочарованно вздыхает, очевидно, решая, что выбрала не ту профессию. Лу платит по счету вдвое больше положенного. Но и просит об услуге, официально не заявленной в меню заведения. Бриттани кивает, завершая телефонный разговор. Он благодарит ее, оставив персональные чаевые и возвращается к Маддалене.
— Прокатимся? — дернув бровью, предлагает Лу. Со стороны он выглядит сущим мальчишкой, замыслившим дурацкую шалость. Он подает ей руку, чтобы помочь подняться. Все движения Маддалены — изящные, утонченно выверенные. Лу приходит в голову ассоциация, которой он спешит поделиться, подавая ей пальто.
— Ты — произведение искусства, Маддалена, — он аккуратно поправляет прядь волос, упавшую ей на лицо.
Водитель черного рендж ровера, припаркованного возле входа, выглядит кошмарно недовольным. Лу вежливо стучит костяшками пальцев по стеклу, прежде чем тот опускает его целиком. Договориться с Картером оказывается проще, чем ожидалось. Что вполне объяснимо перечисленным депозитом за аренду транспортного средства и дополнительным бонусом наличными, который вовсе не обязательно проводить через бухгалтерию.
— Заберешь его утром, — Лу открывает переднюю дверь Маддалене. — Вест Джорджия стрит одиннадцать двадцать восемь, Картер. Утром.
Повеселевший Картер показывает большой палец в знак согласия и отдает ключи.
— Тебе не холодно? — уточняет Лу, переключаясь с нейтральной скорости. Климат-контроль, впрочем, упраздняет необходимость постоянно регулировать приборную панель.
За семь минут они добираются до даунтауна. Лу выключает зажигание, остановившись на парковке.
— Мы быстро, — помогая выйти из салона, обещает он. Водить по промозглым улицам женщину в тонком пальто — не лучшая идея. Однако Лу жизненно необходимо оказаться там; хотя бы ненадолго.
Собор Святого Розария подсвечен изнутри; пятно французской готики среди небоскребов.
Холли носит крестик на изящной цепочке, умело комбинируя его с прочей бижутерией. Холли зачитывает отрывки из писания наизусть. Холли врывается посреди воскресных чтений в ультракоротком мини и под наркотой.
Ночная служба в честь первой адвентной недели — не самое популярное мероприятие. Тем не менее — двери распахнуты.
— Она чуть не спалила церковь в Тихуане и вместе с ней — мексиканского священника, когда после ее исповеди тот отказался нас венчать, — намеренно медленно, в попытках унять появившийся тремор, он достает портсигар; сосредоточенно поджигает недокуренный джоинт и, предложив сперва Мадделене, добавляет:
— Холли. Ее зовут Холли.
Плотный дым наполняет легкие; затем — мешается с паром, возникающим от дыхания при низких температурах.
— Хочешь зайти? — едва ощутимо он дотрагивается до руки Маддалены, она оказывается холодной. Лу приобнимает ее за талию, решая, что достаточно держать Маддалену у входа.

+2

7

[indent] Его ответ – не лучше и не хуже любого другого. В Генриетте работал извращенец, снимавший фильмы с настоящими изнасилованиями и настоящими смертями, потому что в этом городе было удобно скрываться, он находился недалеко от Ванкувера, и он был недостаточно маленьким, чтобы каждый приезд нового человека становился новостью. В Генриетте, как в любом другом небольшом городе, было поразительное количество спрятанной и подчищенной человеческой грязи, которую старательно скрывают, чтобы всем казалось, что они живут в маленьком, тихом и спокойном раю. Луи мог заниматься чем угодно и нисколько не выбивался из общего фона, но сегодня ее не волнует, чем он занимается, и что забыл в Генриетте.
[indent] – Ничего, я подожду, – она чуть наклоняет голову, подставляя щеку под поцелуй.
[indent] Когда он отходит, она, до этого больше промакивавшая губы, допивает бурбон. Надо было, пожалуй, заказать больше: что-то ей подсказывает, что эта ночь будет не самой простой. Он грешник, ее мальчик, один из многих, чью душу даже в таком в сущности юном возрасте уже гнетет не меньше, чем души стариков. Она чувствует настоящих грешников – не тех, кто оступается тут или там, а настоящих, заплутавших и уставших от греха. Он был из таких. Астарот провела языком по губам, в задумчивости перебирая пальцами цепь сумочки от Шанель. Подняла голову, когда ее мальчик вернулся, и без всяких колебаний кивнула. Ей нравилось, как он ухаживал за ней, как нравились их первые прикосновения друг к другу. Астарот улыбнулась уголками губ, потупив глаза на секунду, когда он убирал прядь волос с ее лица, и снова заглянула ему в глаза.
[indent] – Я знаю, – доверительно сказала она, потянувшись к его уху. – Я сама сделала себя такой.
[indent] Губы дрогнули уже в более явной усмешке, и она небрежно повела плечами, словно тут же выбросив из головы сказанное и предпочитая не заострять на этой мелочи внимание. Она предпочитает носить сумочку в руках, подобрав цепочку: так выглядит изящнее. И таких предпочтений – множество, потому что так она выглядит лучше. Человеческая женщина уже сошла бы с ума, если бы час за часом ей пришлось жить таким образом, но Астарот была сильнее и организованнее – и умела приносить жертвы ради искусства. Она села в машину, и в голове мелькнула мысль: в чем-то подобном ее уже возили, и не раз, и она никогда не запомнит, что это. Астарот разбирался в породах лошадей, но в дальнейшем человеческие средства передвижения уже не укладывались в его памяти с той же легкостью. Невозможно держать в памяти абсолютно все – даже в ее памяти.
[indent] – Нет, нет, все в порядке, – голос Астарота напоминает мурлыканье, когда, откидываясь на сиденье, она поворачивает голову и наблюдает за мальчиком из-под полуопущенных ресниц.
[indent] Не так-то просто заставить ее померзнуть. Если бы они были знакомы чуть лучше, она бы рассказала ему, как в конце прошлого месяца ей пришлось шататься по заваливаемому снегом лесу в одном белье и ремнях, ожидая, пока за ней приедет… старший брат. Человек там бы и лег, и дай бог что его не нашли бы «подснежником» по весне – она даже не кашляла, хотя, разумеется, приятного было мало.
[indent] Любопытно, куда он ее везет, и чего хочет. Ведь не перейти к делу, не забыться окончательно, о нет, тогда у него было бы совсем другое выражение глаз, другие движения, другие разговоры. Астарот не удержалась – вскинула брови, когда они остановились на одной из сотни одинаковых улиц, но вышла из автомобиля и позволила Луи вести ее за собой.
[indent] Этот собор – не самый красивый из всех, но, став пунктом назначения, он почти завораживает, потому что красив не он – красив общий образ их пути, пути грешника и сопровождающего его демона. В сущности, они очень похожи, только Астарот уже давно привык жить со своим грузом, а мальчик – неизвестно даже, доживет ли он до сорока, а этого мало, очень мало, чтобы примириться с жизнью. Сейчас она не смотрит на него и чуть качает головой, отказываясь от джойнта, но очень внимательно слушает.
[indent] «Вот оно что».
[indent] Она отвечает не сразу. Закрыв глаза и подняв голову, она вслушивается в доносящиеся звуки и прежде всего прислушивается к себе.
[indent] «Прости нас, Отец, ибо мы согрешили».
[indent] Иногда она задается вопросом: зачем Он создавал людей? Неужели для того, чтобы они были несчастны? Это тяжело – любить Его творения. Испытывает ли Он то же самое всякий раз, когда они совершают ошибки и страдают? Астарот открыла глаза, посмотрела на мальчика и приподнялась на носках, чтобы нежно коснуться губами его губ. Это не выразишь словами. Если даже Он отвернулся от своих детей, она по-прежнему любит их, каждого из них.
[indent] – Если тебе это необходимо, – она улыбнулась и сказала самую чистую и ясную правду, которая значила гораздо больше, чем могло показаться: – У нас с Ним сложные отношения. Но я не встаю между людьми и Богом.
[indent] Те ее братья, что считают иначе – великие глупцы. Она может предложить человеку сделку, может наказать его, может затащить на самое дно, может заставить покончить с собой – но ей никогда не наложить руки на его бессмертную душу. Она прильнула к Луи, мягко обняв его за шею.
[indent] – Мне не дано право отпускать грехи. Но исповеди я слушаю не хуже. Все зависит от тебя и твоих желаний, моя любовь.

+1

8

Белое платье с полупрозрачным верхом, расшитым мелким стеклярусом, мерцает в тусклом свете единственного фонаря. Холли, придерживая длинный подол, с досадой пинает массивную деревянную дверь каблуком лакированной лодочки. Достает из кармана его пиджака, наброшенного ей на плечи, смятую пачку Lucky Stike. Крутит сигарету между пальцев, щелкает зажигалкой. Замирает на долю секунды, разглядывая огонек, но тут же затягивается, сползая на каменный пол. Падре, перепуганный девичьей истерикой и угрозами, лишь чудом не вызывает полицию. Лу пытается ее поднять, чтобы увести подальше от церкви; Холли, как следовало ожидать, вырывается. Искорки тлеющего табака разлетаются в темноте, словно золотистые фейерверки.
Иди к черту, Лу.
Иди к черту.

Когда Мадделена приподнимается, чтобы поцеловать его, он замирает, слегка сжав тонкую ткань кашемирового пальто на ее спине, точно пытаясь уловить и зафиксировать момент в своей памяти. Лу не знает, долго ли Маддалена практиковала подобную модель поведения с клиентами, или же этот образ — настоящий. Однако для себя он выбирает последний вариант; чуткость и эмпатия, которую она дарит, — то, чего ему не доставало все это время. С ухода Ромалии, если уж начистоту.
Читаемые молитвы чередуются с акапельным хоровым пением. Лу чуть вздрагивает, расслышав, как вмешивается орган. Миниатюрная, бесконечно хрупкая внешность — обманчива. Он смотрит ей в глаза, читая во взгляде глубочайшую мудрость, несоответствующую ни профессии, ни возрасту. Но тут же купирует все попытки найти тому достойное объяснение. Кем бы ни была Маддалена, и сколько бы тайн ни хранилось в ее шкафу, сегодня она — удивительно чувственная и мудрая женщина, целиком принадлежащая ему.
С полминуты он молчит; вдыхает пряный аромат ее волос, прислушиваясь к собственным желаниям. Холли говорит, Бог жалеет грешников. Говорит, не надо быть праведником, чтобы заслужить Его любовь. Стирая остатки кристаллического порошка с верхней губы, Холли говорит: надо только верить.
Лу не верит.
Ни ее неубедительным речам, ни в бога.
И если вдруг он существует, сейчас Лу все равно предпочтет Его любви любовь Маддалены.
— Никогда не мог понять тех, кто сюда приходит, — тихо произносит он куда-то ей в макушку: даже обувь на высоких каблуках не уравнивают разницу в росте. — Может, стоит попробовать?
Вопрос больше смахивает на усмешку. Абсолютно отчаявшегося человека; того, кто, испробовав все рациональные методы и растеряв последние крупицы надежды, начинает обращаться к знахарям, гадалками и прочим шарлатанам.
В собор они входят, как настоящая пара: Маддалена держит его под руку, дефилируя между скамеек. Лу выбирает одну из последних. Самые ярые католики сидят ближе к алтарю. Священник громким, хорошо поставленным голосом нараспев просит у всевышнего прощения за грехи людские. Хор троекратно подхватывает "аллилуйя". Отблески многочисленных свечей оранжевыми бликами отражаются в пестрых витражах, мраморе колонн и потускневшей позолоте лежащих перед ними молитвенников.
— Она читала третий псалом, сминая простыни, — Лу улыбается, небрежно пролистав компактное собрание песнопений. — Непростительное богохульство, я считаю, — опустив ладонь на бедро Маддалены, проводит выше и впервые за весь вечер сожалеет о том, что фасон юбки слишком консервативен.
Прихожане, обосновавшиеся через пару рядов, оборачиваются, среагировав на шепот, и бросают укоризненные взгляды. Лу мягко отодвигает ворот маддалениного пальто, обхватывает один из кожаных ремешков и касается губами ее ключицы.
— Если бог есть, то я сомневаюсь в его милосердии.
Иначе Лу бы удалось избежать разрушительных последствий личной катастрофы по имени Холли-мать-ее-Вулф.

Холли отправляет его к черту.
Лу думает, что делает все с точностью до наоборот, даже не подозревая, насколько близок к ее указаниям.

+2

9

[indent] В то мгновение, когда длился этот поцелуй, и когда она прикрыла глаза, они похолодели под веками и наполнились тьмой, не знающей ни понимания, ни ласки, ни тепла. Она нередко позволяла себе эту шалость, когда целовала кого-то впервые. Образы всегда были разными. Его воспоминания промелькнули короткой и яркой вспышкой, будто бы отпечатавшись в ее сознании, как яркое пятно света после кромешной темноты.
[indent] У нее множество обличий – кем она только ни была за тысячелетия, проведенные на земле. И такое же множество улыбок, в каждом из возможных оттенков. Луи – из тех смертных, что способны перебирать ее улыбки, как карточки с полароидными фотографиями: одна, другая, третья… Кто-то видит и замечает больше, кто-то меньше, но это гораздо лучше, чем вызвать у нее желание преподать урок или навлечь на себя ее злобу: она ведь не всегда была терпеливой и понимающей. Она сама далеко не всегда была способна на те добродетели, которые хотел видеть в своих созданиях Он.
[indent] – Я католичка, – с небрежной улыбкой ответила Астарот. Разумеется, не она, а Маддалена. Астарот уже давно понял бессмысленность попытки собрать всю божественную истину в рамках одной конфессии. – По крайней мере, была ей когда-то. Вера помогает тем, кто хочет верить. Она не может быть навязанной или заимствованной – только своей.
[indent] Она мягко положила пальцы на локоть Луи. Можно заронить крохотное семя веры даже в самую скудную и непригодную для этого почву, если знаешь, как взрастить его. Можно взрастить пробившийся росток от этого семени и позволить ему рваться ввысь, цвести и приносить плоды. Можно направить его, как восточные мастера направляют рост крохотных деревьев. Но эта вера все равно будет своей и она зачахнет, если почва неподходящая, а ты заботишься о ней недостаточно рьяно, не заставляешь жить. Астарот шла рядом со своим спутником, отбросив с лица волосы и не испытывая ни страха, ни сомнений. Она знает, что ее суть никогда не будет встречена с радостью в этом храме, но знает и другое: никто из находящихся в соборе не представляет или не хочет думать, насколько она близка им и их вере. Здесь она – почти у себя дома, потому что есть Он, и есть ангелы Его, и все в этом мире произошло от Него и по Его воле, а значит, есть и демоны Его. Они все еще были частью Его великого плана. И ей интересно послушать – ей всегда интересно, как люди управляются с Его словом. Но мальчик, кажется, не хочет слушать – а может, просто проповедник недостаточно хорош, чтобы захватить его внимание. Астарот смог бы лучше. Но это нечестно: у Астарота многие века опыта, и он познал равно почести и гонения. Предпочитал, впрочем, гонения: легкое принятие и позволение наживать богатства затуманивает веру, не позволяет ощущать все и всех чутко и ясно, мешает свободному течению слов и правильному толкованию писаний. Только проходя через страдания, можно познать всю божественную суть. Подумать, что наконец-то понял все – и снова потерять понятое в новом теле. Она встречает взгляд обернувшихся к ним прихожан и не отводит глаз. Она могла бы увести их отсюда за собой, и для этого ей бы потребовалось чуть больше времени, чем то, которое требуется на смену наряда. Она не мешала мальчику, и к тому же его прикосновения по-прежнему приятны – только провела пальцами по его шее и запустила пальцы в его волосы. И сжала – пока легко.
[indent] – Можно ли вообще применять к демиургу такие человеческие понятия? – нежным шепотом ответила Астарот, глядя мальчику в глаза и лишь ненадолго бросив взгляд на священника. – Впрочем, я бы не стала утверждать, что Он жесток и равнодушен.
[indent] Ее пальцы отпускают его волосы и скользят по линии челюсти, останавливаясь под подбородком.
[indent] – Для чего ты вошел сюда? Для того ли, чтобы попытаться услышать, или ты хотел иного? Я не встаю между Богом и людьми, – повторила она и так же мягко попросила его: – Не заставляй меня. Не здесь.
[indent] Она не любит заставлять людей выбирать, не любит ставить подобных условий. Прежде она уже входила в церковь, чтобы пролить кровь, чтобы осквернить, потому что так было нужно, и потому что на то были причины. Для чего ей проявлять неуважение к Нему сейчас? Там, впереди, было распятие, и образ Сына, хоть и не слишком похожий на Него, смотрел на Астарота. Она любила Его и любит до сих пор. Это – всего лишь грубая поделка, символ, напоминание, но оно оживляло ее память, а большего и не требовалось. Незачем Ему на это смотреть, даже из ее памяти.
[indent] – Так чего же ты хочешь, бедное, потерянное дитя? – она бы не рискнула так выходить из образа роскошной светской женщины, но в церкви это выглядит и звучит иначе, и она может рискнуть.

+2

10

Не оставайтесь должными никому ничем, кроме взаимной любви;
ибо любящий другого исполнил закон.

Шуршание переворачиваемых страниц молитвенников гармонично дополняет певучую речь священника. В фоновом режиме Лу отмечает идеальную чистоту голосов церковного хора. Ни одна из третьесортных певичек (какими бы смазливыми те ни были внешне), с которыми ему довелось работать раньше, не может сравниться талантом с подхватывающими псалмы женщинами в белых одеждах. Впрочем, эстетическая составляющая религиозного мероприятия меркнет, тускнея на несколько тонов, стоит заговорить Маддалене.
Тяжелый воздух, наполненный ароматом ладана, согретый теплом стройных рядов зажженных свечей, моментально становится будто разреженным и холодным, словно температура враз понижается на десяток градусов. Вздор, конечно. И тем не менее он явственно чувствует, как по коже пробегает мороз. Лу очень хочется отвернуться; однако он смотрит прямо, не в силах отвести взгляда от лица Маддалены.
Нежность в ее голосе не смягчает эффекта от сказанных слов. Перед ним оказывается вовсе не эффектная женщина в дорогой упаковке, продающая настоящим ценителям красоты свое общество и прочие дополнительные услуги, но откровенная вселенская мудрость, запертая в хрупком девичьем теле. И он не сомневается ни секунды в том, что не стоит испытывает ее поистине ангельское терпение.
Лишь спустя какое-то время он замечает, насколько сильно сжимает металлическую пряжку, впившуюся в ладонь. Лу убирает руку. И долго молчит, пытаясь вычленить из безобразного хаоса мыслей — одну емко сформулированную. Он приходит сюда за ответами. Заранее зная, что не получит их. Не услышит. Он приходит за средством, так как ни медикаменты, ни алкоголь, ни даже чертовы наркотики не дают того, чего он ищет. За средством (он тоже знает это наперед), которого попросту нет.
Трудно сказать, сколько душ, потерянных, измученных, блуждающих в поисках утешения, в попытках скрыться от личных трагедий, хотя бы ненадолго избавиться от гнетущих отношений, случилось увидеть ей. Лу достает сообразительности понять: он — лишь один из многих мужчин с различными вариациями эмоциональной инвалидности, о которых она с профессиональной легкостью забудет с наступлением рассвета. Возможно, именно поэтому он не видит смысла лгать и напускать на себя фальшивую браваду. 
— Забыть, — его ответ прост, лаконичен и честен.
Проповедь близится к логическому завершению. Лу трет ладонями лицо и следом пятерней убирает растрепавшиеся волосы назад. Последний органный аккорд, эхом расползаясь по сводам собора, стихает. Он невольно хмурится; осознание приходит неожиданно. Более нет необходимости искать резонную причину той власти, что, сама о том не подозревая, обретает над ним Холли.

Любовь не делает ближнему зла; итак любовь есть исполнение закона.
Холли говорит, любовь ее Бога — чиста, бесконечна и безусловна.
В отличие от земной, человеческой.
Лу соглашается с ней. Впервые искренне.

Правда пугает его настолько, что едва ли он чувствует в себе силы с ней примириться. Во всяком случае — в одиночку. Чересчур резко Лу берет за руку Маддалену. Импульсивность поступка объясняется обыкновенным — почти детским — страхом. Слишком много времени потребовалось на признание самому себе. Сколько его уйдет на то, чтобы окончательно ее отпустить, — неизвестно. Как неизвестно, получится ли вообще.
Он переплетает свои пальцы с пальцами Маддалены. Лу хочется попросить ее увести его отсюда. Хочется никогда больше не возвращаться. Уйти хотя бы из этого места, раз уж от себя убежать не выходит.

Так поступайте, зная время, что наступил уже час пробудиться нам от сна.
Ибо ныне ближе к нам спасение, нежели когда мы уверовали.

+2

11

[indent] Ответ Астарота даже ей самой кажется жестоким, но иного ответа нет. Ей жаль его, и все же это единственное, что она может ответить.
[indent] – Забыть, – с сожалением в голосе повторила она. – Тогда ты пришел не в то место.
[indent] Если она заглянет чуть глубже в его память, что она увидит там? Сводничество? Воровство? Обман? Убийство? Он говорит ей о женщине, которую любил, и которую жаждал, и с которой еще неизвестно что случилось в конце этой печальной истории, и он напоминает ей Иакова – но так и не добившегося своей Рахили. Лишь единожды отслужил он семь лет и получил женщину – но не ту, по которой плакало его сердце. И отступил, потому что жизнь – не притча из книги, даже несущей в себе немало правды. Или люди тогда были другими? Границы времен размыты в ее сознании, настоящее, прошлое и будущее смешались, стянулись в тугой, навсегда запутавшийся клубок. А может, дело в том, что на сотни таких историй настоящий Иаков лишь один на тысячу, а Лаванов – бессчетное множество? А может, в том, что эта женщина не была Рахилью. Тем лучше: Творец сурово и даже жестоко отнесся к ним. Что еще раз доказывает, что Он и правда создавал людей по Своему образу и подобию.
[indent] Будь она человеком, она, быть может, вздрогнула бы или зашипела, когда его пальцы сомкнулись на ее руке. Она только посмотрела на него – спокойно и слегка вопросительно. Бесконечно терпеливо. Она не выпускала его руку и не пыталась освободить пальцы. Она прикоснулась свободной рукой к его лицу, провела пальцами по линии скул и подалась вперед, так, чтобы чувствовать его дыхание.
[indent] – Идем, дитя, – она улыбается ему ласково, как родному сыну, и лукаво, как старому товарищу по играм. Едва заметно усмехается. Это все шутка, милый мальчик. Всего лишь шутка, которая так забавно и провокационно звучит. – Нам нечего здесь делать.
[indent] И она будет ему сестрой, матерью и любовницей. Астарот поднялась, на этот раз набрасывая все-таки цепочку сумочки на плечо, потянула Луи за собой. Бросила короткий взгляд на распятие.
[indent] «Я – не Ты. Я не могу подобрать для него таких слов, каких будет достаточно, чтобы он утешился. У меня есть только тело. И то не мое».
[indent] Храмы всегда пробуждали в ней воспоминания. Бывали времена, когда хотелось казниться, и каяться, и бередить старые раны, и тогда ее тянуло в такие места, но в остальное время – зачем ей храм какой бы то ни было веры? Творец услышит в любом месте, уж она-то это знает, как Он слышит любого. Возведенные стены и украшения – это все создано людьми и для людей.
[indent] Она взяла своего мальчика за обе руки и улыбнулась ему – легко и открыто, как хорошему другу, которому без сомнений поставишь спину, и о котором знаешь абсолютно все – как и он о тебе. Повела его обратно в ту сторону, где осталась машина.
[indent] – Кажется, нам сегодня потребуется немало выпивки. И место, где никто не будет мешать, – она сделала короткую паузу, подбирая слова, и пожала плечами, – и встревать в разговоры о жизни.
[indent] И во все остальное, чем бы они ни занимались этой ночью. Астарот уже понимала, что секс в этом запущенном случае – вещь не первостепенной значимости. Несмотря на болезненность разговоров и всплывавших в человеческой памяти воспоминаний, это была ее любимая часть. Она не только прикасалась к людям – она погружалась в их страхи, надежды, в их любовь и ненависть, во все, что делало их людьми, и сама почти становилась человеком. И ей хотелось верить, что им она тоже помогает, потому что иначе она остается всего лишь паразитом, живущим за счет смертных.

+2


Вы здесь » Henrietta: altera pars » beyond life and death » better than my darkest sin


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC